Миф о поэте мифа (стр. 9 )

Непосредственным толчком к ссоре послужило стихотворение Перро «Le Siècle de Louis le Grand», прочитанное им на публичном заседании Французской Академии 27 января 1687 г.:

 

La belle antiquité fut toujours vénérable,

Mais je ne crut jamais qu’elle fut adorable[140]

 

Буало был раздражен не столько нежеланием Перро следовать античным образцам, сколько тем, что, провозглашая в своем стихотворении превосходство века Людовика XIV над эпохой Августа и превосходство современных поэтов над поэтами древними, Перро не упомянул в числе первых самого Буало. Буало написал две желчных эпиграммы. Перро ответил. Началась война. Страсти то накалялись, то утихали. Перро был настроен миролюбиво и несколько раз предпринимал попытки примирения.

Одна из них относилась к 1692 г.: Перро передал Буало третий том своих «Parallèles des Anciens et des Modernes», сопроводив их «письмом, полным почтения». Буало принял письмо с благосклонностью. Поэтому последовавшее вскоре появление «Оды на взятие Намюра», «Discours sur l’ode» и восьмого «критического рассуждения на Лонгина» было неожиданностью для всех – прежде всего, для самого Перро. В «Параллелях» Буало более всего возмутили рассуждения Перро о «непроходимой галиматье» од Пиндара.

В отличие от Малерба, Перро не характеризовал так творчество Пиндара в целом, но конкретизировал свои упреки, обращая их против вступления первой олимпийской оды (впрочем, это был всего лишь пример: Первая олимпийская ода Пиндара, самая читаемая и известная, выступала здесь в качестве метонимического заместителя всей его поэзии ). Cлова о галиматье Перро вкладывает в уста образованной дамы («une femme d’esprit»), что само по себе характерно для литературных и лингвистических воззрений «новых» и их ориентации, явной или подспудной, на просвещенный женский вкус (ответом на использованный Перро риторический прием просопопеи была огромная десятая сатира Буало «Sur les femmes»).[141]

Выслушав содержание начальных строк первой олимпийской оды, изложенное ей ее супругом – восхищенным почитателем древних президентом Морине, - президентша недоумевает:

«Voilà un galimatias impénétrable que Vous venez de faire pour vous divertir…»[142]

Комментируя этот диалог в «Réflexion VIII», Буало перемещает представление о «галиматье» из сферы создания текста в сферу его восприятия, частным случаем которого является перевод.

« il vient à la preuve devant madame la présidente Morinet, et prétend montrer que le commencement de la première ode de ce grand poète ne s’entend point. C’est ce qu’il prouve admirablement par la traduction qu’il en a faite. Car il faut avouer que si Pindare s’était énoncé comme lui, La Serre ni Richesource ne l’emporteraient pas sur Pindare pour le galimatias et pour la bassesse. On sera donc assez surpris ici de voir que cette bassesse et ce galimatias appartiennent entièrement à M.P. qui en traduisant Pindare, n’a entendu ni le grec, ni le latin, ni le français». [143]

Идеи, высказанные в начале Первой олимпийской оды, Буало объясняет, опираясь на высказывания современников Пиндара – философов-натуралистов, прежде всего, Фалеса Милетского и Эмпедокла, который, вслед за Лукрецием, «avait mis toute la physique en vers». Буало напоминает, что эта не дошедшая до нас «физика в стихах» начиналась как раз с похвалы четырем элементам. Буало воспроизводит ход мыслей Пиндара: начиная свою похвалу Гиерону, завоевавшему первый приз в конных состязаниях, поэт рассуждает о том, что, если бы он хотел воспеть в своей оде чудесные явления природы (merveilles de la nature), то начал бы, подобно Эмпедоклу, с двух прекраснейших в мире вещей – воды и золота. Но, поскольку перед ним стоит задача воспеть деяния смертных, то он обратится к олимпийским играм, т.к. они – лучший пример человеческого величия, а сказать, что в мире существуют состязания, превосходящие их своим великолепием, – все равно, что утверждать, будто есть в небе светило, способное сравниться в своем сиянии с солнцем.

«Voilà la pensée de Pindare mise dans son ordre naturel, et telle qu’un rhéteur la pourrait dire dans une exacte prose» - объясняет Буало. Затем он переводит вступление оды Пиндара дословно – «voici comme Pindare l’énonce en poète». Таким образом, Буало удается противопоставить друг другу прозу и поэзию, имея в своем распоряжении только прозу. Различие заключается лишь в порядке следования мыслей, образов и слов:

«Je ne prétends donc pas dans une traduction si littérale, avoir fait sentir toute la force de l’original ; dont la beauté consiste principalement dans le nombre, l’arrangement, et la magnificence des paroles».[144]

Затем Буало приступает к анализу перевода Перро. Он настаивает на его неточности и неадекватности тексту оригинала. Характерно, что первый пример подобной неточности, который приводит Буало, касается перевода греческого слова ariston:

« Le mot d’ariston ne veut pas simplement dire en grec bon, mais merveilleux, divin, excellent entre les choses excellentes… »[145]

Но дело не только в конкретном слове: в «Рассуждении об оде» Буало обвиняет Перро именно в неспособности оценить и даже просто увидеть merveilleux в тексте Пиндара. Merveilleux – это то, что в процессе перевода на другой язык или вовсе исчезает из текста, или становится смешным.

« Il a surtout traité de ridicules ces endroits merveilleux où le poète, pour marquer un esprit entièrement hors de soi, rompt quelquefois de dessin formé la suite de son discours ; et afin de mieux entrer dans la raison, sort, s’il faut ainsi parler, de la raison même, évitant avec grand soin cet ordre méthodique et ces exactes liaisons de sens qui ôteroit l’âme à la poésie lyrique » [курсив наш – Т.С.][146]

 

Ода «На взятие Намюра». Ода «На взятие Намюра» была функциональным синонимом «Discours sur l’ode», практическим ответом на теоретические рассуждения Перро и вынужденной уступкой нерадивости своих современников:

«comme cette langue [gec – T.S.] est aujourd’hui assez ignorée de la plupart des hommes, et qu’il n’est pas possible de leur faire voir Pindare dans Pindare même, j’ai cru que je ne pouvais mieux justifier ce grand poète qu’en tàchant de faire une ode en françois à sa manière, c’est à dire pleine de mouvements et de transports où l’esprit parût plutôt entraîné du démon de la poésie que guidé par la raison ..» [147]

 

В этой оде Буало возражал не только своему непосредственному оппоненту – Перро, но и Ронсару («неправильному» французскому Пиндару Ронсара Буало хотел противопоставить своего, «правильного»). Третьим косвенным адресатом этого поэтического эксперимента был Малерб, чью творческую манеру Буало характеризовал как «sages emportements» и противопоставлял своей собственной поэтике.[148]

Буало начинает оду с риторического вопроса:

 

Quelle docte & Sainte yvresse

Aujourd’hui me fait la loy?

Chastes Nymphes de Permesse,

N’est-ce pas vous que je voy?

Accourez, Troupe Sçavante:

Des sons que ma Lyre enfante;

Ces Arbres sont réjouis:

Et vous, Vents, faites Silence:

Je vais Parler de Louis.

 

Заявленная политическая тема оды - борьба Людовика со своими военными противниками, описываемая в оде как мифологическая борьба света и тьмы, - на деле оказывается лишь поводом к изображению собственной поэтической борьбы с представителями «Новых». «Макрокосмос» оды подчинен ее «микрокосмосу». На фоне характерного для одического жанра параллелизма правителя и воспевающего его поэта ситуация, при которой объект и субъект оды как бы меняются местами, достаточно типична.[149] Но вторая строфа, перефразирующая Горация, - строфа, в которой и был, собственно, сконцентрирован полемический пафос оды и назывались имена двух главных оппонентов Буало – Перро и Фонтенеля – была исключена автором из окончательной редакции:

 

Un torrent dans les prairies

Roule à flots précipités;

Malherbe dans ses furies

Marche à pas trop concrétés.

J’aime mieux, nouvel Icare,

Dans les airs suivant Pindare,

Tomber du ciel le plus haut

Que, loué de Fontenelle,

Raser, timide hirondelle,

La terre, comme Perrault.[150]

 

Буало и Расин плели против Фонтенеля интриги в академических кругах. Вражда с Фонтенелем в итоге стоила Буало репутации в XVIII в.[151] Интересно, что и этот личный конфликт своим литературным поводом также имел расхождения во мнениях относительно Пиндара и Гомера.[152] Об этом пишет в «Истории членов Академии…» Д’Аламбер:

«Fontenelle, qui avait des liaisons avec Perrault, et qui était persuadé d’ailleurs que la littérature devait comme la philosophie, secouer le joug de l’autorité, et ne souscrire que par conviction à l’admiration même de vingt siècles, s’était déclaré contre l’adoration aveugle de Pindare et d’Homère, avec une franchise et une liberté qui lui aliéna Despréaux».[153]

Вместо выброшенной строфы Буало включил в окончательный вариант оды строфу, в которой вспоминал об ориентации Пиндара на избранную аудиторию «понимающих»:

 

Dans ses chansons immortelles,

Comme un Aigle audacieux,

Pindare étendant ses ailes,

Fut loin des Vulgaires yeux.

 

Своей главной задачей Буало видел создание чудесного текста. В «Discours sur l’Ode» он так формулирует свои намерения:

«J’ai y jeté autant que j’ai pu la magnificence des mots ; et, à l’exemple des anciens poètes dithyrambiques, j’y ai employé les figures les plus audacieuses, jusqu’à faire un astre de la plume blanche que le roi porte ordinairement à son chapeau».[154]