Миф о поэте мифа (стр. 4 )

Волшебные пчелы, приносящие на своих хоботках мед поэзии, – один из наиболее распространенных мотивов индоевропейской мифологии, приобретший впоследствии статус символа[41] и находящийся в непосредственной генетической связи с архаическим посвятительным ритуалом,[42] с одной стороны, и с выделенной функцией животных-дарителей, снабжающих героя «волшебным средством» в волшебной сказке – с другой.[43]

В поэзии самого Пиндара этот сказочный мотив также встречается достаточно часто.[44] Мед и нектар с амвросией в этом контексте взаимозаменимы – подобно тому, как сходны друг с другом дар пророчества и поэтический дар – знание о будущем и способность даровать бессмертие смертным :

 

И родит она дитя, которое светлый Гермес

От милой матери

Умчит к престолам Земли и Времен.

На колени приняв младенца,

Увлажнят они ему губы нектаром и амвросией,

Поставят его в бессмертии Зевсом и Аполлоном,

В отраду ближним, в охрану стадам.

(Пиф. IX, 59 ff)[45]

 

«Мед поэзии» становится в Первой Олимпийской – самой известной и читаемой оде Пиндара - основой принципиально важного для одического жанра уподобления поэта воспеваемому им победителю:

 

И там победитель

До самой смерти

Вкушает медвяное блаженство

Выигранной борьбы, -

День дню передает его счастье,

А это – высшее, что есть у мужей.

А мой удел –

Конным напевом, эолийским ладом

Венчать героя.

(Ол. I, 97 ff.)

 

Пиндар сравнивает сам себя с пчелой[46]:

 

Повороти кормило!

Врежь якорь в сушу, спасенье от скал!

К иному летит краса песни моей,

Как пчела к цветку от цветка.

(Пиф.X, 51 – 54)

 

Здесь образ пчелы служит одним из многочисленных метафорических описаний собственной склонности к отступлениям – основополагающей черты творческой манеры Пиндара, ставшей главным предметом нападок настроенной против Пиндара критики.

Мотив волшебных пчел, прилетевших благословить младенца, оказывается тесно переплетенным с типичным зачином литературной сказки – даром фей новорожденному.[47] Изображение пчел крупным планом («Ты видишь ясно их хоботок, лапки, крылья, цвет их тельца; и это все нарисовано не мимоходом…») дает основания видеть в «Картинах» Филострата один из возможных источников изображения танца фей в комедии Шекспира «Сон в летнюю ночь», написанной в 1594 – 1595 гг., т.е. тогда, когда перевод Виженера был уже дважды издан во Франции и имел хождение в Европе.[48]

Еще более широкому распространению образа новорожденного Пиндара способствовал выход в свет в 1614 г. иллюстрированного издания Филострата с гравюрами Антуана Карона[49] и дидактическими эпиграммами Тома д’Амбри.[50] Назначение гравюр заключалось в том, чтобы реконструировать описываемые Филостратом картины, а эпиграммы, в свою очередь, призваны были разъяснить (а на самом деле – навязать картинам) содержащийся в них аллегорический смысл.[51] Гравюру, изображавшую Пиндара, сопровождал следующий текст:

 

D. Que peuvent servir des abeilles

A la naissance d’un enfant?

R. Nous en predisont les merveilles

Et qu’il doit estre triomphant.

D. Quelle apparence qu’une mouche

Esleve un enfant jusqu’au Ciel?

R. C’est dautant que sa belle bouche

Ne doit distiller que du miel.

D. Le laurier est en sa couchette,

Ainsi comme aux victorieux;

R. Mais plustot c’est qu’il est Poète,

Et que ces vers sont amoureux.

(курсив мой – Т.С.)[52]

 

Элементарные вопросы и односложные ответы, заключенные в короткие стихи с точными перекрестными рифмами и ничем не осложненным синтаксисом, делали эпиграммы д’Амбри легкими для запоминания и усвоения, а трехчастная структура представления текста (Текст-Изображение-Мораль) придавала почти любой содержащейся в издании 1614 г. иллюстрации статус эмблемы. «Картины» стали одним из важнейших иконографических источников своего времени. Изображение боговдохновенного младенца-Пиндара, вскормленного пчелами, превратилось в эмблему рождения Поэта вообще. [53]

На протяжении XVII в. перевод Виженера выдержал еще шесть изданий – все они воспроизводили издание 1614 г., т.е. содержали эпиграммы и иллюстрации, - и даже в сознании просвещенной публики Пиндар прочно ассоциировался с образом лежащего на подстилке из лавра пухлого младенца, вокруг которого летают волшебные пчелы и водят свой хоровод Грации. Восходящий к архаическим ритуалам мотив кругового движения, постоянно повторяющийся в гравюрах, иллюстрирующих «Картины», ставит изображение Пиндара в ряд других эмблем, связанных с сочинении Филострата с искусством, поэзией и музыкой.[54] Бог Пан, бьющий в бубен или играющий на своей свирели, и бог Аполлон с лютней, флейтой или скрипкой (виолой), олицетворяющие собой две стороны поэтического дарования Пиндара – необузданную страсть и строгую гармонию, – стали впоследствии обязательными компонентами фронтисписов переводов из Пиндара, изданных в Европе в XVII - первой половине XVIII вв. (изображения самих этих музыкальных инструментов могли по метонимическому принципу замещать изображения богов, атрибутами которых являлись).[55]

 

Пиндар и «чудесное».

Появление Пиндара в подобном сказочно-мифологическом окружении не могло не повлиять на дальнейшее восприятие его образа и творчества во Франции. На протяжении всего XVII в. имя Пиндара было окружено ореолом таинственности, чудесности и божественности – в отличие от имен Горация и даже Гомера.[56]

Особенно наглядным становится это различие при обращении к популярному в XVII в. жанру Сопоставлений двух авторов друг с другом. Ярким примером такого рода произведений служит «Сравнение Пиндара и Горация» (1673), принадлежащее перу члена Французской Академии, математика и архитектора Франсуа Блонделя. В этом обширном ученом трактате, изобилующем латинскими и греческими цитатами, жизнеописания двух античных лириков выдержаны в совершенно разной тональности и стилистике: о Горации говорится ясным языком исторического повествования, о Пиндаре – в иносказательной манере волшебной сказки. Блондель подробно останавливается на эпизоде с пчелами, ссылаясь в первую очередь на Филострата, но приводя, сопоставляя и анализируя и другие известные ему версии этого мифа, содержащиеся в сочинениях античных авторов[57]:

«Elien rapporte que les abeilles furent les nourrices de Pindare, qu’on avoit jetté hors de la maison de son père pour l’exposer, & que le miel fut le laict dont elles le nourrirent <…> cette merveille qu’on dit estre aussi arrivée depuis à Platon, & à S.Ambroise, à toujours esté regardée comme le presage d’une extraordinaire douceur dans le discours».[58]

О Горации Блондель пишет:

«…il raconte de luy-même une avanture à peu prés semblable à celle de Pindare, dans cette Ode toute divine, Descende Cœlo; qui est pour la plupart imitée de ce Poëte, où il dit: que s’estant endormi jeune enfant sur le haut d’une des montagne de la Poüille, des Pigeons sauvages l’avoient couvert de feuillages verds <…> Mais c’est une fable qu’il a inventée à l’imitation de l’avanture de Pindare…»[59]

Таким образом, Пиндар и Гораций оказываются представителями двух разных, непересекающихся пространств: благословение Горация голубями представляется Блонделю неправдоподобной (характерно употребление слова fable – ‘басня’, ‘небылица’, ‘вымысел’) имитацией реального эпизода с пчелами и младенцем Пиндаром. Трудно представить себе, чтобы Блондель и вправду так думал, - просто в мифологическом пространстве, представителем которого оказывается Пиндар, категория правдоподобности/ неправдоподобности практически отсутствует, а иррациональное просто не воспринимается как таковое.[60]

Не менее показательным представляется прямо противоположное суждение, о том же самом эпизоде, высказанное сто лет спустя, в конце XVIII в. - на закате эпохи Просвещения. Жак Бридель – автор одного из самых тонких и современных исследований о Пиндаре, бывший, тем не менее, сыном своего времени, - доказывая земной характер дарования Пиндара, решительно отвергает все сверхъестественные его толкования:

«Ami du merveilleux, le vulgaire s’imagine toujours qu’il doit y avoir quelque chose d’extraordinaire dans la vie de ceux qui le surpassent par la grandeur de leur génie, & qui l’étonnent par la beauté des ses productions. C’est ce qui donne lieu à ces fables débitées si légèrement sur le compte des grands hommes, & recueillies avec tant d’avidité. Pindare, dit-on, fut nourri par des abeilles; rapportée par différents auteurs, cette fable l’est aussi de différentes manières. Alien joint notre poète à plusieurs hommes qui paroissent pour avoir été nourris par les animaux...» [ курсив наш – Т.С.][61].

Гораздо более значимым представляется Бриделю предание о том, как захвативший в почтении остановился перед домом, в котором жили потомки Пиндара, и строго-настрого запретил своим солдатам разрушать его:

«Cette familiarité entre un grand Prince & un homme grand par ses talens, fait autant d’éloge de celui qui la mérite que de celui qui la permet»[62].

Хотя эта легенда упоминается и в комментарии Виженера, и в «Эпитетах» де Ла Порта, и в «Сравнении…» Блонделя, авторы XVIII в. уделяли ей гораздо большее внимание – это единственный биографический эпизод посвященной Пиндару статьи в «Энциклопедии» Дидро и д’Аламбера, на нем подробно останавливается в своем «Эссе о Пиндаре», претендующем на статус научного исследования, Ж.-Ф. Вовилье:

« Au milieu de l'embrallement général de Thèbes, la maison de Pindare est épargnée par des soldats furieux. On lit sur sa porte cette inscription : ne brulez point la maison du poëte Pindare, & on ne ose pas douter que ce ne soit un oracle d'Apollon, qui ordonne de respecter son ami... »[63]