Миф о поэте мифа (стр. 15 )

Публикуя «Элевтероманов» в «Философской декаде», редактор журнала П. Женгене (друг Гельвеция и издатель Экушара Лебрена), предварил стихотворение следующим замечанием:

«Après avoir lu ce morceau, on ne sera pas surpris qu’il n’ait pas été publié avant la Révolution…»[232]

Cвоей ре-актуализацией в эпоху Великой Французской Революции «Элевтероманы» были обязаны следующему двустишию, парафразирующему кровожадные идеи «революционного аббата» Жана Мелье:[233]

 

Et ses mains ourdiraient les entrailles du prêtre

au défaut d’un cordon pour étrangler les rois.[234]

 

Эти строки Дидро - один из многочисленных французских источников пушкинской оды «Вольность» (ср. «Кишкой последнего попа // Последнего царя удавим»).[235] «Элевтероманы» ни разу не переводились в России до 1917 г., зато в Собрание Сочинений Дидро, изданное в 1937 г. в издательстве «Academia», вошли в числе очень немногих поэтических текстов Дидро.[236] В обширном комментарии Д. Гачева говорилось об исключительной важности и показательности этого произведения для мировоззрения Дидро, его философии и политической ориентации.

Интонация и стилистика политического манифеста парадоксальным образом соседствует в стихотворении Дидро с интонацией и стилистикой поэтической шутки. Если, обратившись к пиндарическим одам Вольтера, мы имели дело с определенным диссонансом между пародийной формой и идеологической нагрузкой его текстов, то у Дидро противоречие между случаем, к которому было приурочено написание «Элевтероманов», и самим стихотворением кажется неразрешимым. В обоих случаях речь идет, по-видимому, о преднамеренном противопоставлении автором формы – содержанию, впрочем – разнонаправленном: тексты, созданные Вольтером по совершенно одическим поводам (придворный праздник, война с иноверцами) оказываются на поверку пародиями, тогда как поэтическая импровизация Дидро, адресованная узкому кругу друзей, оборачивается пламенной гражданской одой .[237]

На фоне огромного количества исследований жизни и творчества Дидро, «Элевтероманам» было посвящено на удивление мало работ. В существующих обсуждалось, главным образом, «всерьез» или «невсерьез» следует воспринимать это стихотворение, т.е. с какой традицией соотносить. Подобная постановка вопроса представляется нам неверной: интерес и уникальность «Элевтероманов» заключаются как раз в их двусмысленности и двуплановости. Вопрос, поднимавшийся исследователями-текстологами, касался появления имен Гримма, Нажона и некоторых других исторических персонажей в одной рукописной редакции и отсутствия этих имен - в другой.[238] Ответ на этот вопрос, естественным образом, интересовал, прежде всего, историков.[239]

Характер соотношения «Элевтероманов» с традицией пиндарической оды во Франции ни в одном из известных нам исследований не рассматривался. Между тем, обращение Дидро к Пиндару было более непосредственным и менее поверхностным, чем у большинства его предшественников. В отличие от Вольтера, Дидро не апеллировал к имени Пиндара, не пытался воспроизвести тематические или композиционные особенности его од – точнее, внешние признаки этих особенностей, - его подход можно скорее охарактеризовать как формальный: в основу своего стихотворения Дидро кладет пиндарическую триаду «строфа – антистрофа – эпод». Зачем ему потребовалась эта архаическая по сути своей структура, привить которую на почву французского стихосложения не удалось ни Ронсару, ни его немногочисленным последователям?

 

***

 

Как уже было сказано, «Элевтероманы» являются точкой пересечения трех контекстов, тесно связанных между собой, – бытового, исторического и литературного. Прежде чем сконцентрироваться на последнем, представляется необходимым несколько подробней остановиться на тех жизненных обстоятельствах, которые заставили Дидро написать «Элевтероманов». «Элевтероманы» входят в цикл из четырех стихотворений, написанных Дидро по случаю католического праздника Богоявления (Épiphanie). По традиции, в канун этого праздника на стол подавался пирог «королей Волхвов» (Galette des Rois Mages), в котором был запечен боб (fève).[240] Тот участник праздничного застолья, которому доставался кусок пирога с сюрпризом, провозглашался королем – Le Roi de la fève. Как правило, Дидро и его друзья собирались за праздничным столом у Гольбаха. Два раза подряд – в 1770 и 1771 гг. - кусок пирога с запеченным в нем бобом доставался Дидро. На это он и откликнулся тремя шуточными стихотворениями – «Code Denis» (1770), « Сomplaintes en rondeau » (с небольшим аппендиксом, обращенным к женщинам, - « Aux dames » ) и « Vers après avoir été deux fois roi de la fève » (1771). На третий год удача изменила ему. Карнавальному отречению короля Дени от престола и было посвящено стихотворение «Les Éleuthéromanes ou l’Abdication d’un Roi de la fève, l’an 1772».

Первые три текста принадлежат к традиции анакреонтической лирики. Высшими ценностями в поэтическом законодательстве Дидро («Code Denis») объявляются мужская дружба, женская красота и выпитый в кругу друзей бокал вина:

 

Amis, qui composez mon cour,

Au dieu du vin rendez hommage :

Rendez hommage au dieu d’amour :

Aimez et buvez tour à tour,

Buvez pour aimer d’avantage.

Que j’entende, au gré du désir,

Et les éclats de l’allégresse,

Et l’accent doux de la tendresse,

Le choc du verre et le bruit de soupir.[241]

 

Тема свободы, равенства и братства заявлена уже здесь:

 

Dans ses États, à tout ce qui respire

Un souverain prétend donner la loi ;

C’est le contraire dans mon empire ;

Le sujet règne sur son roi.

……………………………………

Au petit Carrousel en la cour de Marsan ;

Assis près d’une femme aimable,

Le cœur nu sur la main, les coudes sur la table.

Signé : DENIS, sans terre ni château,

Roi par la grâce du gâteau. [242]

 

В том же тематическом ключе выдержано и «Complaintes en rondeau». Постоянным рефреном, собственно и превращающим это стихотворение в рондо, служат слова «Quand on est Roi»:

 

J’eus des courtisans véridiques ;

En dormant j’achevai des exploits héroïques ;

Fameux à mon réveil, j’occupai l’univers ;

Vraiment, je fis des lois, je les fis même en vers.

En vers mauvais ; que vous dit le contraire ?

Certain marquis

D’un goût exquis

Les trouva tels, sans me déplaire.

Il eût, pour prix de sa sincérité

Sous un autre Denis perdu la liberté ;

On peut aux gens de bien accorder ce salaire,

Quand on est roi.[243]

 

Интонации, характерные для жанра дружеского послания, не полностью исчезают даже из текста «Элевтероманов»:

 

Ah que plutôt modeste élève

Du vieillard de l’antiquité,

Dont un précepte très vanté

Défend l’usage de la fève,

Du sage Pythagore endossant le manteau,

Je cède ma part au gâteau

A celui qui, doué de la faveur insigne

D’un meilleur estomac et d’une âme plus digne,

Laisse arriver ce jour sans être épouvanté

De l’ingestion et de la royauté.

 

тем более неожиданным оказывается их сочетание с политической патетикой, определяющей общее впечатление от стихотворения и позволившей Дидро в итоге изменить «Abdication d’un Roi de la fève» на «Furieux de la liberté»:

 

Une douleur muette, une haine profonde

Affaisse tour à tour et révolte mon cœur,

Quand je vois des brigands dont le pouvoir se fonde

Sur la bassesse et la terreur

Ordonner le destin et le malheur du monde!

……………………………………………

L’enfant de la nature abhorre l’esclavage.

Implacable ennemi de toute autorité,

Il s’indigne du joug, la contrainte l’outrage.

Liberté, c’est son vœu, son cri, c’est Liberté! [244]

 

Между стихотворениями 1771 и 1772 гг. есть и разительный формальный контраст: Дидро двигался не только от поэзии анакреонтической - к поэзии пиндарической, но и от замысловатой и изысканной формы рондо, принадлежности курьезной поэзии, – к архаически монументальным триадам.[245]

Триада как средство драматизации текста. Представление о триаде является, согласно Дидро, ключевым для понимания логики развития одического текста. Дидро противопоставляет триадическую организацию оды туманным рассуждениям многих своих старших современников о ее «тайном плане» и «внутренней структуре», восприятие которых доступно лишь избранным. Специальное внимание Дидро уделяет триаде в своей рецензии на перевод «Пифийских од» Пиндара Шабаноном:

« … quand on lit avec attention ce poète, on y discerne une première marche réglée, une division par strophe, antistrophe et épode. La strophe entame le premier sujet ; il est suivi par l’antistrophe, qui en présente un second ou même un troisième à traiter à l’épode qui rengage la strophe dans la même matière, ou dans une autre ; en sort que ces trois sortes de couplets forment, pour ainsi dire, comme une chaîne ininterrompue qui conduit le poète du commencement de sa pièce jusqu’à la fin. S’il arrive à l’antistrophe, ou à l’ épode de s’arrêter, c’est communément pour reprendre un fil échappé du faisceau, et le renouer au tout ».[246]

Скорее всего, мысль об обращении к триаде в собственном поэтическом творчестве возникла у Дидро как раз под влиянием размышлений о переводах Шабанона. Появление обоих текстов 1772 г. едва ли является простым совпадением. Казалось бы, попытка создать в жанре, утратившем свою актуальность, произведение, проникнутое духом времени, ставит «Элевтероманов» в один ряд с «Одой на взятие Намюра» Буало. Это не совсем так: намерение Буало заключалось в том, чтобы заставить своих современников хотя бы отчасти приблизиться к пониманию Пиндара, прочитав оду, написанную в его манере на французском языке и посвященную событиям современной французской истории, -Дидро, наоборот, считал жанр оды и триаду как ее композиционный костяк идеально подходящими для избранной им тематики. Дидро нуждался в этих формах, а не просто становился на их защиту – в этом заключается отличие его позиции от позиции Буало. В «Аргументе», предваряющем текст «Элевтероманов», Дидро так обосновывает собственное обращение к жанру оды: