Миф о поэте мифа (стр. 16 )

«Ce genre de poésie le plus fougueux où le poète, entièrement affranchi des règles d’une composition régulière, et livré à tout le délire de son enthousiasme <…> marcher sans s’assujettir à aucune mesure, entassant des vers de toute espèce, selon qu’il lui étaient inspirés par la variété du rythme ou de cette harmonie dont la source est au fond du cœur, et qui accélère, ralentit, tempère le mouvement selon la nature des idées, des sentiments et des images ».[247]

В отличие от своих предшественников,[248] Дидро стремился не автоматически перенести триаду на французскую почву, но переосмыслить ее, вложить в архаическую и окостеневшую форму новое содержание. В этом отношении чрезвычайно важными представляются те изменения, которые он внес в текст «Элевтероманов»: если в первой редакции ода была организована в соответствии с традиционной схемой «строфа-антистрофа-эпод»; то во второй на смену строфическому членению текста приходило распределение текста между тремя персонажами, участниками оживленной дискуссии:

«Peut-être suis-je allé au-delà de la licence des anciens. Je regarde dans Pindare la strophe, l’antistrophe & l’épode comme trois personnages qui poursuivent de concert, le même éloge ou la même satyre » [курсив наш – Т.С.][249]

Если Ронсар, вслед за Пиндаром, использовал триаду как композиционную структуру, позволяющую далеким друг от друга темам сплетаться в тексте оды, не нарушая его общей гармонии,[250] то Дидро, наоборот, видел в ней формальную основу для противопоставления, сталкивания, перебивки (exclamations, interjections, suspensions, interruptions) друг другом разных философских концепций и политических идей.

 

Le Second

Je veux, lâche oppresseur, insulter à ta rage

Le jour, j’attacherai la Crainte à ton côté ;

La Haine s’offrira partout sur ton passage ;

Et la nui poursuivi, troublé,

Lorsque de ses malheurs ton esclave accablé

Cède au repos qui le soulage,

Tu verra la Révolte, aux poings ensanglantés,

Tenir à ton chevet ses flambeaux agités.

Le Troisième

La voilà! la voilà! C’est son regard farouche;

C’est elle ; et du fer menaçant,

Son souffle exhalé par ma bouche,

Va dans ton cœur porter le froid glaçant.

Le Premier

Éveille-toi ; tu dors au sein de la tempête !

Le Second

Éveille-toi ; lève la tête !

 

Мы имеем дело с чрезвычайно интересным примером драматизации лирического текста[251] и еще более редким случаем «олицетворения композиции». Текст оды превращается у Дидро в своеобразный мини-сценарий, а триадическое членение - в основной механизм введения в текст постановочного элемента:

«La strophe entame le sujet ; quelque fois l’anti-strophe interrompt la strophe, s’empare de son idée, & ouvre un nouveau champ à l’épode qui ménage un repos ou fournit une autre carrière à la strophe. C’est ainsi que dans le tumulte d’une conversation animée, on voit un interlocuteur violent vivement frappé dans la pensée d’un premier interlocuteur, lui couper la parole, & le saisir d’un raisonnement qu’il se promet d’exposer avec plus de chaleur et de force, ou se précipiter dans un écart brillant » [курсив мой – Т.С.][252]

Изменения, внесенные Дидро во вторую редакцию оды, заключались не только в замене строфы, антистрофы и эпода тремя собеседниками, но и в большей дробности текста по сравнению с изначальным триадическим членением. Напряжение нарастает от начала к концу. Крупные монологические блоки сменяются отрывистыми репликами и односложными восклицаниями:

Le Premier

…Je veux chanter une autre empire.

Le Second

C’est l’empire de la Beauté.

Le Troisième

Tout sent, tout reconnaît sa souveraineté.

Le Premier

C’est elle qui commande à tout ce qui respire!

 

В «Аргументе» Дидро присутствует характерное для многих теоретических трактатов и «Рассуждений о лирической поэзии» смешение жанров оды и дифирамба.[253] Декларируя принадлежность «Элевтероманов» к жанру дифирамба, Дидро игнорирует хоровую природу лирики Пиндара и противопоставляет многоголосие собственного произведения монологичности античной оды, на деле имея в виду ее монолитность:

«La strophe, l’antistrophe & l’épode gardent la même mesure, parce que l’ode entière se chantoit par le poëte seul sur un même chant <…> Mais je pensais que le récit se prêteroit à des interruptions que le chant & l’unité de personnage ancien ne permettoient pas. Mes strophes sont inégales & mes éleutéromanes paroissent dans chacune au moment où il me plait de les introduire. Ce sont trois furies acharnées sur un coupable & se relayant pour le tourmenter. Je me trompe fort, ou ce poëme récité par trois déclamateurs différents produiroit de l’effet…» [курсив мой – Т.С.][254]

Слово «эффект» далеко не случайно употреблено Дидро в данном контексте: ведь именно эффект (т.е. впечатление, производимое на зрителя), в эстетике Дидро, аббата Дю Бо, Роже де Пиля и некоторых других критиков искусства XVIII столетия приходит на смену понятию композиции (т.е. расположению частей, внутренней организации того или иного произведения искусства) – центральной эстетической категории классицизма.[255] Если на рубеже XVI-XVII веков лишь идеальная композиция того или иного произведения искусства позволяла говорить о нем как о произведении «возвышенном» (sublime), то в XVIII столетии «возвышенность» творения определялась именно силой его воздействия на публику. Недаром в этих же терминах в 1785 году Ж.-Л. Бридель рассуждал и о поэзии самого Пиндара:

«Enfin, je vous demanderai: Pindare nous laisse-t-il beaucoup à penser? émeut-il, entraîne-t-il son lecteur? plaît-il à tous ceux qui le lisent avec attention, & surtout qui le comprennent? Oui... Pindare est donc sublime...Car la marque insaisissable du sublime, c’est quand nous sentons, qu’un ouvrage nous laisse beaucoup de choses à penser, qu’il fait d’abord sur nous un effet...» [курсив наш – Т.С.][256]

 

В «Элевтероманах» обе эстетические категории встречаются: достижению наибольшего драматического эффекта от стихотворения служит триада, положенная в основу его композиции.

Обращение к пиндарической триаде в «Элевтероманах» было обусловлено желанием Дидро найти на формальном уровне строения стиха определенную структуру, способную в полной мере отразить интонационное богатство темпераментной дискуссии (tumulte d’une conversation animée, affranchie d’une composition régulière). Использование триады в произведении антимонархической направленности было двойным противопоставлением себя поэтической традиции, которая, в данном случае, смыкалась с идеологией: во Франции со времен Ронсара эта композиционная схема прочно ассоциировалась с поэзией официального прославления.[257] В этой связи имеет смысл вспомнить написанную триадами «Оду» Шенье[258] - его единственную пиндарическую оду (точная дата написания «Оды» неизвестна; судя по всему, она относится уже к периоду его тюремного заключения).[259] Диссонанс между идеями «Оды» и семантическим ореолом пиндарической триады кажется еще более наглядным, чем в «Элевтероманах».

 

Обращение к триаде в революционной лирике Шенье. «Ода» состоит из двух триад. Ее тема - восходящее непосредственно к Пиндару представление о способности песни сделать бессмертным своего героя и увековечить его славу.[260]

В Строфе 1 Шенье соглашается с этой идеей, но уже в Антистрофе 1 ставит ее под сомнение:

 

Antistrophe I.

Tu crois, d’un éternel flambeau

Éclairant les forfaits d’une horde ennemie

Défendre à la nuit du tombeau

D’ensevelir leur infamie.

Déjà tu pense voir, des bouts de l’univers,

Sur la foi de ma lyre, au nom de ces pervers,

Frémir l’horreur publique, et d’honneur et de gloire

Fleurir ma tombe et ma mémoire ;

Comme autrefois tes Grecs accouraient à des jeux

Quand l’amoureux fleuve d’Elide

Eut de traîtres punis vu triompher Alcide ;

Ou quand l’arc Pythien d’un reptile fangeux

Eut purgé les champs de Phocide. [261]

 

В Эподе 1 Шенье с горечью и отчаяньем восклицает:

 

Vaine Espoir ! inutile soin !

Ramper est des humains l’ambition commune ;

C’est leur plaisir, c’est leur besoin.

Voir fatigue leurs yeux, juger les importune;

Il laisse juger la Fortune,

Qui fait juste celui qu’elle fait tout puissant.

Ce n’est point la vertu, c’est la seule victoire

Qui donne et l’honneur et la gloire.

Teint du sang des vaincus, tout glaive est innocent.

 

Интересно, что у «Оде», так же, как и в «Элевтероманах», деление текста на строфу, антистрофу и эпод служит композиционным оформлением полилога. В трагическом стихотворении Шенье сталкиваются три персонажа, три взгляда на мир (обозначенные им как esprit, sage и athlète).[262]

Триады в «Оде» - правильные, метрически выдержанные. Две строфы и две антистрофы содержат по тринадцать строк каждая, два эпода - по девять. Метрический рисунок стихотворения Шенье основан на регулярном чередовании двенадцати- и восьмисложных стихов. Шенье основывается на традиционных моделях, почти ничего в них не меняя и тем усиливая контраст устойчивой формы и бунтовского содержания.[263] Дидро же предпочитает разрушать форму изнутри, строя ее отношения с содержанием не по принципу противопоставления, а по принципу параллелизма.