Миф о поэте мифа (стр. 11 )

«Je ne vois pas un moment de flatterie dans la haute antiquité, nulle flatterie dans Hésiode ni dans Homère. Leurs chants ne sont point adressés à un Grec élevé en quelque dignité, ou à madame sa femme <…> Il n’y a point de flatterie dans Démosthène. Cette  façon de demander harmonieusement l’aumône commence, si je ne me trompe, à Pindare. On ne peut tendre la main plus emphatiquement» [курсив наш – Т.С.].[169]

Характерна та издевательская интонация, с которой Вольтер говорит о Пиндаре («si je ne me trompe pas <…> On ne peut tendre la main plus emphatiquement»). Особенное негодование Вольтера вызывало то обстоятельство, что в литературной критике XVII – XVIII вв. имя Пиндара было тесно связано с представлением о поэтическом восторге и бескорыстном энтузиазме. К этим категориям Вольтер всегда относился с большим недоверием и осторожностью:

«L’enthousiasme est surtout le partage de la dévotion mal entendue <…> La chose la plus rare consiste à voir toujours les choses comme elles sont. Celui qui, dans l’ivresse, voit les objets doubles est alors privé de sa raison…»[170]

В одах Пиндара Вольтера больше всего раздражала постоянная «диспропорция» между возвышенным стилем и «низкими» сюжетами, не достойными этого стиля.[171]

Тем более интересным и значимым является для нас обращение Вольтера к имени Пиндара в его собственном творчестве. Пиндару Вольтер посвящает непристойную эпиграмму из цикла «Traductions et Imitations de Divers Auteurs Anciens et Modernes » :

 

PINDARE

Charmantes filles de Mendès,

Quels amants cueillent sur vos lèvres

Ces doux baisers que je prendrais ?

Quoi ! ce sont les amants des chèvres ? [172]

 

Имя Пиндара – точнее, эпитет «пиндарический» фигурирует и в заглавиях двух его малоизвестных од, каждая из которых представляет огромный интерес не только для историка литературы, но и для историка идей.[173] Одна из них – «Galimatias Pindarique sur un carrousel donné par l'impératrice de Russie» (1766) - уже упоминалась нами; другая была написана четырьмя годами позже – в 1770 г. - и озаглавлена «Ode Pindaro-Eutraplique au sujet de la guerre présentée en Grèce, par le secrétaire du prince Dolgoruki, juin 1770 ». «Галиматья пиндарическая» была впервые опубликована в 1768 г. в разделе «Pièces fugitives et vers en prose» июльской книжки Mercure de France; «Ода пиндаро-евтраплическая» – в 1770 г. в журнале Année littéraire.

Обе пиндарические оды Вольтера были напрямую связаны с российской историей и политикой, обе одновременно являлись и одами, и пародиями на оду : об этом свидетельствуют уже их заглавия, заключающие в себе определенную характеристику того текста, с которым предстоит ознакомиться читателю. Ни та, ни другая ода не были подписаны Вольтером. Ссылаясь в своих письмах на «Галиматью пиндарическую», он говорил о ней как об «оде одного нашего автора»:

« Nous joindrons à cette Lettre une espèce d’ode d’un notre auteur, laquelle n’était en effet qu’une plaisanterie sur les odes, et qu’il envoya à L’impératrice de Russie quelques années auparavant. Il l’avait intitulée Galimatias Pindarique » [курсив наш – Т.С.][174]

Оду «Пиндаро-евтраплическую» Вольтер выдавал за сочинение «секретаря графа Долгорукого». Таким образом, оба текста оказывались вовлеченными в любимую Вольтером мистификацию, игру с авторством и анонимностью. Игровой элемент действует на всех уровнях строения одического текста и определяет многое в восприятии и дальнейшей судьбе обоих произведений. Остановимся на них подробнее.

 

«Galimatias pindarique». «Галиматья пиндарическая» была написана Вольтером по случаю Великолепного Каруселя, организованного Екатериной II в Санкт-Петербурге.[175] Сам Вольтер на празднике не присутствовал и основывался на его описаниях, содержавшихся в письмах его соотечественников (некоторые из которых были опубликованы во французской прессе, прежде всего, – в разделе «Fêtes publiques» Mercure de France).[176] Вольтера интересовали не столько конкретные обстоятельства происходившего в Санкт-Петербурге, сколько идеологическая подоплека торжества.

Основным идеологическим ориентиром Каруселя были олимпийские игры и конные состязания в древней Греции. Многие идеи, изложенные Вольтером в шутливой форме в «Галиматье пиндарической», содержались также в его письмах императрице и сыграли важную роль в формировании «Греческого проекта» Екатерины и Потемкина, полностью сложившегося лишь ко второй половине 1770х гг.[177]

По мысли Вольтера, миссия России и, прежде всего, ее императрицы заключалась в том, чтобы вернуть Греции былое величие, утраченное ею под турецким гнетом. Являясь через Византию прямой наследницей Греции, «в некотором роде, новым ее воплощением», Россия не только могла, но и обязана была это сделать.[178] Только благодаря просвещенной российской правительнице Афины вновь могли стать столицей наук и искусств. Екатерина, считает Вольтер, способна совершить чудо – оживить мифологическую реальность, казалось бы, навсегда застывшую в скульптурах на портике Парфенона. В своей оде Вольтер как бы предвосхищает это чудо, окружая Екатерину героями греческой мифологии:

 

La Gloire habite de nos jours

Dans l’empire d’une amazone ;

Elle la possède, et la donne :

Mars, Thémis, les Jeux, les Amours,

Sont en foule autour de son trône.

Viens chanter cette Thalestris

Qu’irait courtiser Alexandre…[179]

 

Переклички между текстом «Галиматьи пиндарической» и письмами Вольтера к Екатерине носят текстуальный характер. Так, в письме от 21 июня 1766 г. Вольтер обращается к императрице со следующими словами:

«Madame! C’est maintenant vers l’étoile du nord qu’il faut que tous les yeux se tournent. Votre Majesté Impériale a trouvé un chemin vers la gloire inconnue avant elle à tous les autres souverains. Aucun ne s’était avisé de répandre des bienfaits à sept ou huit cent lieu de ses états. Vous êtes devenue réellement la bienfaitrice de l’Europe ; et vous avez acquis plus de sujets par la grandeur de votre âme, que d’autres n’en peuvent conquérir par les armes ». [180]

Екатерина отвечает ему 10 июля того же года, с кокетливой скромностью отвергая высокопарную метафору, используемую Вольтером:

« Monsieur, la lueur de l’étoile du nord n’est qu’une aurore boréale… »[181]

Но Вольтер настаивает на своем:

« Madame, que votre majesté impériale me pardonne : non, vous n’êtes point l’Aurore boréale ; vous êtes assurément l’astre le plus brillant du nord, et il n’y en a jamais eu d’aussi bienfaisant que vous : Andromède, Persée, et Callisto, ne vous valent pas. Tous ces astres-là auraient laissé Diderot mourir de faim. Il a été persécuté dans sa patrie, et vos bienfaits viennent l’y chercher. Louis XIV avait moins de magnificence que votre majesté… »[182]

Узнав в мае 1767 г. о планирующемся путешествии императрицы на Восток, Вольтер предостерегает ее в четверостишии, лишь слегка перефразирующем строки «Галиматьи»:

 

Un voyage en Asie ! allez-vous l’entreprendre,

Belle et sublime Thalestris ?

Que ferez-vous dans ce pays ?

Vous n’y verrez point d’Alexandre.[183]

 

Перечисление подобных перекличек можно продолжить: принадлежность «Галиматьи пиндарической» и переписки Вольтера с Екатериной к одному и тому же пласту его творчества и к одному и тому же политическому контексту кажется достаточно очевидной. В данный момент нас интересует другое - то, как Вольтер выстраивает пародийный сюжет своей «Галиматьи», полностью основываясь на двух главных характеристиках поэтики Пиндара и одического жанра в целом – широте охвата, свойственной одическому взгляду, и обилии пространных отступлений, уводящих далеко в сторону от основного сюжета.

Легкость преодоления огромных пространств должна позволить Вольтеру хотя бы мысленно перенестись на север, в державу «новой Амазонки». Но, призывая Пиндара покинуть Грецию и обратить свои взгляды к России, Вольтер в то же время предвидит, что ему будет трудно это сделать - его муза слишком привычна сворачивать с дороги:[184]

Sans doute, en dirigeant ta course

Vers les sept étoiles de l’Ourse,

Tu verras, dans ton vol divin,

Cette France si renommée

Qui brille encor dans son déclin ;

Car ta muse est accoutumée

A se détourner en chemin.

В русском переводе «Галиматьи Пиндарической», принадлежащем перу , мотив внезапного изменения маршрута конкретизируется, подвергаясь при этом самой неожиданной локализации:

 

Тобой означено в обете,

Стремясь в лирическом полете

К седьми Медведицы звездам,

Узреть Париж преславный в свете,

Который даже и теперь,

Положим слабо, но сияет.

Пиндара муза отлетает

С дороги сиракузской в Тверь.

[курсив наш – Т.С.][185]

 

Таким образом, любовь Пиндара к отступлениям - тем самым «écarts», «digressions» и «détours», в которых обвиняли его все его французские критики от Малерба до Мармонтеля, - не позволяет Вольтеру осуществить свой план и вновь возвращает его на родину. Поэтическое пространство переводится на язык пространства географического. Оказавшись во Франции, Вольтер не упускает случая отозваться язвительно о собственных согражданах (Вольтер называет их «ветреной нацией» (peuple volage)) и посетовать на печальное состояние нравов в Париже:

Mais il est encor des barbares

Jusque dans le sein de Paris;

Des bourgeois pesants et bizarres,

Insensibles aux bons écrits;

Des fripons aux regards austères,