Ученые записки (стр. 50 )

Кримтехника представляет собой раздел криминалистики, изучающий технико-криминалистические средства и технические приемы обнаружения, фиксации, изъятия и исследования следов преступления. Данный раздел, в свою очередь, включает ряд отраслей, в частности: криминалистическая фотография (правила фото- и видеосъемки следственных действий), криминалистическая трасология (изучение следов-отражений: следов рук, ног, транспортных средств, орудий взлома, выстрела и др.), криминалистическая баллистика (изучение огнестрельного оружия и следов выстрела), криминалистическая габитология (описание внешности человека с целью его розыска и опознания), криминалистическая одорология (изучение следов запаха).

Кримтактика – раздел криминалистики, изучающий тактические приемы производства отдельных следственных действий. Соответственно, количество отраслей кримтехники производно от количества следственных действий, предусмотренных уголовно-процессуальным законом. Так, в частности, выделяются следующие отрасли кримтактики: тактика осмотра места происшествия, тактика допроса, тактика проверки показаний на месте, тактика следственного эксперимента, тактика предъявления для опознания, тактика освидетельствования.

Криминалистическая методика – заключительный раздел криминалистики, изучающий технические и тактические приемы расследования отдельных категорий преступлений. В качестве отраслей криминалистической методики, в первую очередь, выступают методики расследования отдельных составов преступлений, предусмотренных уголовным законом (например, методики расследования убийств, краж, изнасилований). Однако криминалистика не ограничивается только уголовно-правовой классификацией преступлений по объекту посягательства, а разрабатывает собственные криминалистические классификации, построенные по иным основаниям (например по субъекту преступления, - методики расследования преступлений несовершеннолетних, женщин, рецидивистов, лиц без определенного места жительства, лиц с психическими расстройствами; по способу совершения преступления, - методика расследования преступлений, совершенных путем поджога или использования взрывных устройств, методика расследования преступлений, совершенных путем взлома).

Вместе с тем, криминалистика не могла избежать общенаучных системных тенденций. Для большинства отраслей права традиционным является их деление на общую и особенную части. При этом общая часть аккумулирует в себе все то, что находит неоднократное применение в части особенной. В свою очередь, особенная часть дополняет это общее учетом особенностей той или иного вида (сферы) деятельности. Такой тип строения обеспечивает реализацию принципа познавательной экономии и единообразие развития отрасли права. На почве этих тенденций в криминалистике происходит формирование нового раздела, получившего название «общая теория криминалистики». Большой вклад в развитие этого раздела криминалистики внес , по праву считающийся «отцом-основателем» современной отечественной криминалистики. Общая теория криминалистики включает в себя ряд общетеоретических учений, имеющих сквозной характер для криминалистической техники, тактики и методики. Таковыми, в частности, следует признать учение о следах преступления, учение о криминалистической идентификации, учение о криминалистической диагностике, учение о криминалистическом моделировании.

Таким образом, в настоящее время система криминалистики представлена четырьмя разделами: а) общая теория криминалистики; б) криминалистическая техника; в) криминалистическая тактика; г) криминалистическая методика. Теоретически возможно объединение всех названных разделов криминалистики в общую и особенную части в двух различных вариантах. Первый вариант предполагает включение в общую часть «общей теории криминалистики», «кримтехники», «кримтактики», а в особенную часть – только «кримметодики». Второй вариант предусматривает отнесение к общей части криминалистики исключительно ее общей теории, в то время как три оставшихся раздела должны составлять ее особенную часть. Однако такие объединения в большей степень есть дань общеправовой традиции, чем результат реальной систематизации науки.

 

,

к.ф.н., ст. преподаватель кафедры управления и информационных

технологий ФГОУ ВПО Кузбасский институт ФСИН России

 

Утопия и опыт: взгляд на «либеральное сообщество»

Р. Рорти из феноменологической перспективы

 

Согласно профессору университета Южной Флориды Уильяму Труитту творчество Ричарда Рорти периода «Случайности, Иронии, Солидарности» стоит гораздо ближе к континентальной философской традиции, в частности к Мартину Хайдеггеру, нежели восходит своим истокам к классическому американскому прагматизму и аналитической философии [1]. Возможно, такая позиция имеет под собой определенные основания и не так абсурдна на первый взгляд. Ведь что может быть общего в философии одного из самых известных американских либеральных теоретиков и немецкого философа, чьи «темные пятна» в биографии послужили весомым поводом «интеллектуального остракизма» в среде многих мыслителей ХХ века. Тем более что и сам Рорти крайне скептически относился к любым попыткам Хайдеггера стать «Последним Философом».

Однако одно только указание на данный факт все-таки является неким трюизмом, поскольку сам Рорти неоднократно ссылается на автора «фундаментальной онтологии», разрабатывая свою теорию «либеральной иронии» и полностью соглашаясь с ним в пункте случайности и историчности языка, которую, в свою очередь, Труитт, следуя определенной интеллектуальной моде рассмотрения творчества Хайдеггера, называет «расистской». Но вряд ли и этого достаточно, чтобы зачислять Рорти в перечень «континентальных философов», при всей условности этого термина.

Поэтому перспективным представляется не маневр с фланга, фиксирующий рецепцию идей Хайдеггера в творчестве американского мыслителя, а рассмотрение самих оснований, представляющее собой попытку прочтения Рорти из феноменологической перспективы. На наш взгляд, насколько Хайдеггер может пониматься как «иронический философ», настолько и Рорти может выступать в качестве философа, для которого «деструкция онтологий» и «опыт различения» являются системообразующими принципами. Точнее можно сказать, что у Рорти базовые феноменологические процедуры могут быть прочитаны и найдены. По сути, это так же представляет собой попытку «переописания» американского философа, и, несмотря на его экстравагантность и свободу стиля в отношении предшественников, включения его в «канон», то есть в некоторую культуру философских вопросов и утверждений. Рассматривая таким образом одного из наиболее известных постмодернистских теоретиков, мы можем достичь двух целей: во-первых, поместить Рорти в некоторую форму философского нарратива, на котором он и настаивает, «переописывая» заново историю европейской философии, а во-вторых, понять данную форму как модификацию того, что Э. Гуссерль в свое время назвал telos европейской культуры, то есть «трансцендентального мотива» в некоем новом качестве и обличии.

Что сразу вызывает вопрос в названии статьи, так это то, в какой мере «утопия» может быть «опытом», поскольку воображаемое интеллектуальное построение подобного рода, на первый взгляд, представляет собой ни что иное, как уже некоторое «состоявшееся» усилие и результат. Поэтому нашей задачей будет показать, что внутри рортианских построений «опыт», во-первых, подразумевается в качестве основания, а, во-вторых, претерпевает именно феноменологическую модификацию, которая не связана с традиционным понятием «опыта», восходящим еще к традиции английского эмпиризма. Опыт должен пониматься как некое трансцендентальное a priori, а не как случайный результат нашей биографии или планомерных экспериментальных наблюдений.

I. Ирония: между повседневностью и метафизикой

Ж. Гронден указывает, что задача Хайдеггера состояла в том, чтобы «обеспечить доступ к вот-бытию, которое как бытие-возможным есть не “предмет”, а бытие-к… умению-быть, задача для самого себя <…> задача состоит в том, чтобы деконструировать трактовку человека как объекта индифферентной теории и на ее месте учредить бытие человека как специально принимаемое на себя умения-быть» [2. C. 48-49]. Бытие-в-возможности характеризует проективный и принципиально несамодостаточный характер экзистенции. Утопическое построение представляет собой набросок или проект бытия-в-действительности, который хотя и способен уничтожить все свойства стандартного времени, имеет историчный и локальный характер. Как писал Альфред Шюц, «воображая и даже мечтая, я продолжаю стареть». Именно в этом смысле «субъект», порождающий утопию является неким случайным фактом, но в то же время утопическое построение (аналогично «реальности фантазий» Шюца) универсалистски преодолевает любую фактическую несовместимость. Поэтому построение утопии может быть рассмотрено лишь как один из локальных модусов Dasein – это, прежде всего, один из вариантов подлинности, который лишь возможен в преодолении «повседневности» (1) и преодолении «традиции метафизики» (2), как некоей истории истолкований. Первый шаг Рорти (как основание перехода к бытию-в-возможности) в «преодоления повседневности» подразумевает следующее: «то, чем некто является – есть практики, в которые он вовлечен, и в особенности язык, конечный словарь, им используемый. Ибо этот словарь определяет то, что может быть принято как возможный проект. <…> Итак, простейшим ответом на вопрос: “Что же подразумевает Хайдеггер под Dasein?” является следующий: “людей подобных ему”, людей, для которых невыносима мысль, что они не собственные творения» [3. C. 75].

Второй шаг, утопическое построение должно вырваться из «оков» метафизики, с ее тенденцией к соединению «приватной» (идиосинкразической) самодостаточности/несамодостаточности и «публичной» сферы. Поэтому система должна быть незавершенной и должна фиксировать фундаментальный непреодолимый разрыв, традиционно обозначаемый как «несчастное сознание». В данном случае Р.Рорти, в отличие от своих «утопических» предшественников, основывает свою утопию на различении изначального несоответствия и несводимости «приватной» и «публичной» сферы. В этом заключается главная и основная черта «либеральной утопии» - это отказ от идеи «центральной человеческой способности», а также «внечеловеческой» метафизической «высшей инстанции», осуществляющей легитимацию сообщества. «Я» представляет собой некоторое «мы», отказавшиеся объединять поиск социальной справедливости и поиск морального совершенства. Если не существует никакого центра «самости», то «личное», «приватное» представляет собой сеть случайностей собственной биографии. «Не существует никакого моста между частной этикой самосозидания и публичной этикой взаимного приспособления» [3. C. 59]. А также нет «никакой вышестоящей инстанции, перед которой мы были бы ответственны, и заповеди которой мы могли бы нарушить» [3. C. 79] Критиковать утопию бессмысленно – «это то, чего нет», но как форма интеллектуального опыта утопия универсальна. Возможность осуществления утопии – это привлекательность её языка для других и приемлемые соотношения видов опыта различаемые утопическим субъектом.