Ученые записки (стр. 51 )

Р.Рорти, настаивая на традиционном либеральном различении между приватной и публичной сферами, придает ему абсолютный характер, в отличие от классиков либерализма. «Либеральная утопия» - это воображаемое сообщество, где каждому дана возможность свободно заниматься описанием «различного рода маленьких вещей, вокруг которых индивиды и сообщества организуют свои фантазии и свои жизни» [3. C. 128]. Отсюда, снимается эмпирический вопрос, какой публичный словарь нам наиболее подходит: словарь марксизма, либерализма или «племени на том берегу реки». «Представление о том, что такое порядочный человек, зависит от исторических обстоятельств, от временного консенсуса по поводу нормальности установок, справедливости ил несправедливости каких-то практик» [3. C. 240]. Поэтому выбор «публичного» словаря как образца является точкой, где мы сами находимся.

II. Приватная ирония

Именно «опыт различения» как подразумеваемый, но некий скрытый от Гуссерля в его исследованиях «метаопыт» предлагает отечественный исследователь . «Различение» такой опыт, который не поддается тематизации принципиально, и был, скорее, «приоктрыт», но не разработан так же и Хайдеггером. Тема различения бытия и его забвения, диалектика конечного и бесконечного у Рорти же отражается в его понимании «иронии». Ирония коррелирует с хайдеггеровской идей индивидуации как перехода от «повседневной усредненности, т.е. неразличенности Я и Других, к отношению инаковости, от бытия некто (man) как к никто к бытию самости как вот этого, отличного от всех остальных Я. Собственное бытие - это осуществление различения и бытие различия» [4. C. 26].

Ирония - это практика «индивидуации», как процесса постоянного самообновления, описания и проецирования на самого себя иных жизненных стратегий. При этом достижение тождества как результата, приостановка различений, когда «бунт» превращается в «систему» является самым страшным для «ироника». Рорти пишет: «Перед всяким ироническим теоретиком встает дилемма: либо говорить, что он реализовал последнюю из оставшихся возможностей, либо говорить то, что он создал не только новую действительность, но новые возможности. Теория требует от него первого, самосозидание – второго» [3. C. 74]. Проблема всех иронических теоретиков в том, что замысел всегда не совпадает с результатами (более того сам результат согласно мысли «ироника» должен вызывать подозрение и должен быть преодолен) – каждый «ироник» так или иначе, видел себя в качестве Последнего Философа.

Поэтому «ирония» как способ «индивидуации» является регулятивной идеей, постоянно требующей разрыва с «нами» как «фактом мира»: «переоценка ценностей», «деструкция онтологии» – это имена процессов сопровождающих «радикальную индивидуацию», как бесконечную цель самовыявления философского субъекта – в разрушении и пересозидании себя заново. Индивидуация – это процесс постоянного различения внутри приватной сферы и поскольку не существует абсолютно достижимой «подлинности», то сознание – это и есть различие «подлинного» и «неподлинного», то есть, как было сказано выше – это осуществление различения и бытие различия. Эта своеобразная диалектика различений различий и идентификаций укоренена в нашей историчности.

III. Либеральная надежда

При этом вполне оправданно взять за основу идею многообразия опыта различений, предложенную [5]. Социальный опыт имеет в таком случае своё a priori – «a priori стандарта»: стандарта включения в социальный институт и социальную группу, следования социальным правилам и принятия социальных ролей. В таком случае социальный опыт можно рассматривать «сам по себе» аналогично кантовским априорным формам. То есть, его нужно понимать безотносительно к его содержанию и отграничить от других типов опыта.

В результате философская рефлексия представляет в «чистом виде» различение различий и разграничение сфер опыта. Поэтому утопическое построение, прежде всего, должно осуществлять различия и показывать отсутствие агрессии одного опыта по отношению к другому. «Либеральная утопия» как раз и предлагает свободу различений и идентификаций, которую может самоорганизовывать субъект не только в своем «приватном» пространстве, но и находить эти дифференции и различные идентификации в самом социальном опыте. Как было сказано выше, идеальное сообщество у Рорти строится не вокруг синтеза «Я» и «Мы», а вокруг их несводимости и абсолютного различения. Релятивистский момент «утопии» касается её содержания – это абсолютно секулярное и просвещенное общество, в котором не существует тем, запретных для обсуждения. Но поскольку «мы – символические, языковые существа», запретным являлась бы любая попытка разрушения нашей «символической вселенной», причиняющая нам (другим) боль (физическую, душевную). Этот запрет сформулирован как раз для «публичной» сферы – это тот социальный стандарт, имеющий универсальный и безусловный характер для тех, кто считает себя «либералами», то есть людей, для которых «жестокость является наихудшей вещью». В этом смысле Рорти и говорит об «иронизме» как свойстве личной приватной сферы, которой совсем необязательно (а зачастую, даже опасно) коррелировать с практическим поведением.

На наш взгляд критика Р.Рорти словаря трансцендентализма происходит не оттого, что на основании трансцендентальной субъективности может возникнуть искушение строить фундаментальную для сфер «приватного» и «публичного» интерсубъективную этику. Конечно, ведь такое построение будет исключать случайность как «приватного», так и «публичного» словаря, а сам трансцендентальный словарь должен будет с необходимостью выводить либо «собственные идиосинкразии» из внешнего морального поведения, либо выводить долг перед другими человеческими существами «из наших приватных форм приспособления к собственной конечности». Критика Рорти словаря трансцендентализма является логическим следствием его нерешенных проблем, а утопизм лишь другое название «несчастного сознания», находящегося между конечным и бесконечным, онтическим и трансцендентным. Феноменологическая проблема «alter ego» показывает, что сообщество «мы, либералы» нормативно, но фактически невозможно. Опыт различения не объективируем и непрерывен, в результате чего «мы, либералы» не может оставаться константной идентификацией. Более того, «публичный» опыт не существует «сам по себе», а является опытом сознания, в котором присутствие наших «приватных идиосинкразий» является неизбежным.

Можно лишь констатировать, что «нравственный прогресс», который «действительно идёт в направлении большей солидарности», и который бы рассматривал все различия между субъектами несущественными, по сравнению «со сходствами, касающимися боли и унижения» [3. C. 243], является скорее идеалом, чем реальностью. Даже с точки зрения феноменологии переживание «боли», которую мы и другие можем свободно описывать, «самим» переживанием боли «Другого» не является. Поэтому «alter ego» – это не парадокс исключительно «приватного словаря» феноменологии, этот парадокс всегда экстраполирован на социальную жизнь, где иерархии и деформации опыта являются неизбежными, но и не непреодолимыми.

Различение приватного (основанного на свободе самосозидания) и публичного (основанного на способности видеть боль окружающих) – это один из множества вариантов утопии, и не только либеральной. Это различение привлекательно для любой утопии – любое содержание практического действия содержит в себе формальный инвариант в виде некоторого «а priori стандарта». Заслуга Рорти здесь в интуиции, что в контексте социума это различение является цементирующим любое сообщество. Утопия предлагает различие между нормой и аномалией в социальном аспекте как абсолютное и не зависящее от приватных преференций. Различие между «приватным» и «публичным» абсолютно, а первоначальный выбор образца «публичного» и его границ есть результат историчной и «экзистентной» позиции самого мыслителя.

 

Библиография

1.    Труитт постмодернизма и его связь с классическим американским прагматизмом // Вопросы философии, 2003, №3.

2.    Герменевтика фактичности как онтологическая деструкция и критика идеологии. К актуальности герменевтики М.Хайдеггера // Исследования по феноменологии и философской герменевтике. Мн.: ЕГУ, 2001.

3.    Случайность, ирония и солидарность. М.: Русское феноменологическое общество, 1996.

4.    Борисов понимания Другого в экзистенциальной аналитике М.Хайдеггера // Понимание и существование. Минск: Изд-во ЕГУ, 2000.

5.    Молчанов и опыт: феноменология неагрессивного сознания. М., 2004.

 

 

VII. Актуальные вопросы

современного языкознания и риторики

 

,

ст. преподаватель кафедры гуманитарных и социально-экономических

дисциплин Западно-Сибирского филиала Российской академии правосудия

 

Англо-американские заимствования в современном немецком языке

 

Как известно, процесс обновлений в лексике посредством заимствований происходит постоянно, но есть периоды в развитии языка, когда он особенно интенсивен. Таким периодом в истории лексики немецкого языка стала вторая половина ХХ века, начиная с мая 1945 года. За прошедшие более чем полвека в немецкой действительности произошли радикальные перемены: изменились политические условия жизни носителей языка, наблюдаются значительные успехи экономики и совершенствование социальной системы. Все это не могло не сказаться на количественном росте современного вокабуляра. Жизнь общества – это постоянное движение, это большие, малые и совсем неприметные изменения и события, появление значительных или малозначительных фактов любого рода – начиная от новых предметов потребления и заканчивая новыми культурно-историческими и социально-политическими идеями. Все эти перемены, создаваемые обществом, требуют и получают соответствующее словарное оформление в виде названий (номинаций). Таков основной мотив заимствований новой лексики – от отдельных слов до развернутых названий, словосочетаний.

При этом отношение к заимствованиям и у широких масс носителей языка, отдельных небольших групп коммуникантов и у лингвистов весьма отличается. С позиции языковой культуры принято различать «необходимые заимствования» и «избыточные». К первым относятся такие новые наименования, которые появляются в связи с новыми объектами обозначения – новыми предметами, техническими изобретениями, новыми идеями ит.д. Избыточным считается появление новых обозначений, синонимичных уже имеющимся, а также заимствований из чужих языков.