Бертран Рассел (стр. 26 )

134

Восприятие и знание

Перейдем теперь к слегка иной теме, а именно поговорим об отношении перцептивного опыта к нашему знанию реальной действительности. То, что такое отношение имеет место, с очевидностью вытекает из различия между нашим знанием опытного прошлого и настоящего, с одной стороны, и нашим знанием будущего и внеопытного прошлого и настоящего — с другой. Нам известно, что Цезарь был убит, но пока данное событие не произошло, оно не было известно. Оно стало известным благодаря свидетельствам глаз, воспринимавших его; оно известно нам из высказываний, которые мы находим в книгах по истории. Иногда нам известны будущие факты, например даты затмений; но подобное знание индуктивно выводится из знания, прямо основанного на результатах восприятия, так что оно менее надежно, чем то знание, на котором основывается. Все наше знание реальной действительности (например, все то знание, в котором содержится указание на положение во времени) причинно зависит от перцептивного опыта и включает в себя хотя бы одну посылку, относящуюся к настоящему или прошлому. Но хотя это и очевидно, логическое отношение эмпирического знания к перцептивному опыту ни в коей мере не устанавливается легко.

Имеется ряд философских школ — особенно гегельянцы и инструменталисты, — которые полностью отрицают различие между чувственными данными и тем, что из них выводится. Они утверждают, что во всем нашем знании присутствует выводное содержание, что знание представляет органическое целое, а проверка истинности — скорее установление согласованности знаний, чем их соответствия «фактам». Я не отрицаю элементов истины в подобных взглядах, но мне представляется, что если истина берется как целое, невозможно уточнить ту роль, которая принадлежит в знании восприятию. Совершенно очевидно, что перцептивный опыт, попавший в сферу моего внимания, либо несет новое знание, которое невозможно вывести из старого знания, либо, по крайней мере, как в случае с затмением, обеспечивает большую достоверность знания, чем та, которая могла быть получена выводным путем. На это инструменталист отвечает, что любое высказывание о

135

Восприятие и знание

новом знании, полученном из восприятия, всегда является интерпретацией, основанной на принятых теориях, и может нуждаться в последующей коррекции, если указанные теории окажутся несостоятельными. Например, если мы говорим: «смотрите, затмение Луны», то используем наши астрономические знания для интерпретации того, что видим. Согласно инструменталисту/ не сущест - Ш вует слов, которые не заключали бы в себе теорий или гипотез, так ц что голые факты восприятия никогда невыразимы. . |

Я полагаю, что данный взгляд недооценивает плодотворность | анализа. Бесспорно, наши повседневные интерпретации перцеп - | тивного опыта, и даже все обычные слова, основаны на теориях. | Но нет ничего невозможного в том, чтобы свести на нет элемент f интерпретации или изобрести искусственный язык, минимально t зависящий от теории. Этим путем можно асимптотически достичь | чистой чувственной данности. То, что должна существовать, как | мы полагаем, чистая чувственная данность, логически неоспори - | мое следствие факта, что восприятие дает начало новым знаниям. Например, предположим, что я располагал считавшейся до сих пор надежной группой теорий, но теперь чувствую, что кое-что в этих теориях ошибочно. В этом случае обязательно существует нечто, невыводимое из упомянутых теорий, и это нечто является I новой чувственной данностью в моих знаниях о действительности, поскольку под «данностью» подразумевается просто фрагмент | знаний, который невыводим. Отказаться от так понимаемой дан - I ности, как мне кажется, возможно только в гегелевском панло - | гизме. I

л

Вопрос о чувственной данности был смешан (ошибочно, как я полагаю) с вопросом о достоверности знаний. Существенной особенностью данности является то, что она невыводная. Но эта мысль не может быть истинной, и мы не ощущаем уверенности в том, что она истинна. Наиболее очевидный пример — память. Известно, что память подвержена ошибкам; тем не менее существует много вещей, в которые мы верим, хотя и не в полной мере, исключительно на основе памяти. Другой пример мы получаем из смутных восприятий. Предположим, вы слышите звук, который постепенно от-

136

Восприятие и знание

даляется, например, звук улетающего самолета. Одно время вы уверены, что слышите его, но позднее вы уже уверены, что не слышите его. В некоторые промежуточные моменты времени вы полагаете, что еще слышите звук, но не можете быть в этом уверены; в эти моменты вы имеете ненадежные чувственные данные. Я готов допустить, что все данные обладают некоторой ненадежностью и должны быть подтверждены, если возможно, другими данными. Однако если эти самые другие данные не обладают какой-либо степенью независимым образом приобретенного доверия, они не могут подтвердить исходные данные.

Однако следует принять во внимание одно различие. Несмотря на мою убежденность, что ни одно выраженное в словах высказывание не может быть признано полностью бесспорным, все же возможно определить класс утверждений, которые непременно истинные; проблема лишь в том, к какому из названных классов принадлежит интересующее нас суждение. Для многих целей бывает удобным определить класс истинных посылок, но если поступать так, мы никогда не сможем быть уверены, что данное утверждение принадлежит именно к этому классу посылок.

Я, следовательно, допускаю существование данных в смысле суждений, несомненность которых не вытекает полностью из их логических связей с другими суждениями. Я не признаю того, что действительные данные, которые можем получить, всегда полностью надежны, но также и того, что суждения, выражающие данность, не могут быть следствием других принятых суждений. Последний случай имеет место тогда, когда мы наблюдаем предсказанное затмение. Но если суждение о конкретной реальной действительности является выводным, всегда среди посылок должны быть другие сообщения о действительности, из которых общий закон получен индуктивно. Следовательно, невозможно, чтобы все наше знание реальности имело выводную природу.

Вопрос о том, как получить из чувственного опыта суждения, являющиеся посылками эмпирического знания — это трудный и сложный вопрос, но фундаментальный для любой эмпирической теории познания.

137

Восприятие и знание

Теперь нам следует изучить вопрос значительной важности, а именно какова роль эгоцентрических подробностей в суждениях восприятия. Прежде всего, можно изложить суть проблемы, кото« рая заключается в следующем. Мы видели в гл. VII, что идеалом науки является обходиться без эгоцентрических подробностей, и казалось, из дискуссий в той главе, что этот идеал достижим. Если — так, должно существовать эмпирическое безличное знание, и два человека, скажем, полагающих, что водород является легчайшим из химических элементов, возможно верят в одно и то же суждение. С другой стороны, если все эмпирические слова, строго говоря, определены в терминах эгоцентрических подробностей, тогда, поскольку никакие два человека не могут придать одно и то же значение одним и тем же эгоцентрическим словам, они не могут придать одно и то же значение каким бы то ни было эмпирическим словам, так что не существует никаких эмпирических суждений, в которые могли бы верить сразу оба человека. В поддержку этого неприятного результата может быть тем не менее сказано много. Наш эмпирический словарь опирается на слова, имеющие остенсив-ные определения, а остенсивное определение состоит из серии актов восприятия, порождающих привычку. Когда овладели этим словарем, именно восприятие дает первичное знание действительности, на котором основывается наука. Так что перцептивное знание, на первый взгляд, требует эгоцентрических слов в своем языковом выражении. Этот аргумент следует теперь тщательно исследовать.

Давайте начнем прежде всего со «значения» и для иллюстративных целей возьмем слово «горячий». Допустим схематическое упрощение в опыте, посредством которого выучили значение этого слова в детстве. Предположим, в детской имелся открытый огонь, и каждый раз, когда я к нему приближался, кто-то говорил: «Горячо»; это же слово использовалось, когда я страдал от жары в солнечный день и когда случайно пролил на себя горячий чай. В результате я произношу слово «горячий» всякий раз, когда регистрирую ощущения определенного рода. До сих пор мы имели дело только с причинным законом: определенные состояния тела приводили к определенным звукам. Легко можно было бы сконструи-

138

Восприятие и знание

роватъ машину, которая говорила бы «горячо», когда нагревалась бы до определенной температуры. Но это не принципиальный момент. Что действительно важно для нас, так это то, что данное изначальное использование слова «горячий» содержит отличительные характеристики эгоцентрических подробностей, а именно (процитируем гл. VII) это слово «зависит от отношения пользователя словом к объекту, с которым слово связано». В результате обсуждения объектных слов нами было установлено, что в изначальном использовании таких слов они являются суждениями восприятия: то, что мы сперва выражаем возгласом «горячо!», мы впоследствии выражаем суждением: «Это — горячее» или «Мне жарко». Значит, каждое объектное слово, в его изначальном употреблении, содержит неявную эгоцентричность, которая при дальнейшем развитии речи превращается в явную.

Но когда мы приступаем к строгому рассмотрению значений слов, мы видим, что эгоцентричность не является частью того значения слова «горячий», которое существует в развитом языке. Слово «горячий» означает теперь только характеристику событий, которые, если события подходящим образом связаны с нами, становится причиной нашего произнесения слова «горячий». В переходе от восклицания «горячо!» к «это — горячее» нами осуществляется анализ: качество «горячий» освобождается от эгоцентрич-ности, и прошлый неявный эгоцентрический элемент превращается в явный посредством слов «это есть». Итак, в развитом языке объектные слова, такие как «горячий», «красный», «гладкий» и т. п., не являются эгоцентрическими.

Однако сказанное еще не дает решения вопроса об эгоцентрическом элементе в суждениях восприятия. Вопрос заключается в следующем: можно ли выразить, что мы знаем, когда мы делаем подобные суждения, не употребляя выражений «это» или «я-сей-час»? Если это невозможно, теория собственных имен, предложенная в главе VI, должна быть отвергнута.