Бертран Рассел (стр. 6 )

Вернемся к предположению, что я вначале сказал «А», а затем «5». Назовем событие, которым было первое произнесение, «Томом», а второе — «1Ърри». Затем мы можем сказать: «Том предшествовал Гарри». Именно это мы реально намерены сказать, когда говорим, что «звукосочетание "А" предшествовало звукосочетанию "В"»; и мы, кажется, наконец-то добрались до атомарного предложения, которое не только классифицирует.

31

Предложения, синтаксис и части речи

Можно возразить, что когда мы говорим «Том предшествовал Гарри», из этого следует, что «был Том» и «был Гарри», так же как когда мы сказали, что «звук "А" предшествовал звуку "В"», сказанное влекло «было "А"» и «было "В"». По нашему мнению, рассуждать так было бы логической ошибкой. Когда я говорю, что проявился неопределенный член класса, мое высказывание значимо, если мне известно, что это за класс. Но в случае правильного собственного имени оно лишено значения до тех пор, пока не именует нечто, и если именует нечто, такое нечто должно произойти. Сказанное может показаться возвращением к онтологическому аргументу, но фактически это лишь часть определения «имени». Собственное имя именует нечто такое, что не представляет собой множество случаев, причем именует его путем ad hoc конвенции, а не дескрипцией, составленной из слов с ранее приписанными значениями. Следовательно, пока имя ничего не именует, оно остается пустым звуком, а не словом. И когда мы говорим: «Том предшествовал Гарри», где «Том» и «Гарри» — имена отдельных звукосочетаний, мы не предполагаем, что «был Том» и «был Гарри», так как заключенные в кавычки выражения в строгом смысле не имеют значения.

На практике собственные имена не даются единичным кратким явлениям, поскольку большинство из них недостаточно интересны. Когда у нас есть повод упомянуть их, мы это делаем с помощью дескрипций — таких, как «смерть Цезаря» или «рождение Христа». Если рассуждать в данный момент в терминах физики, мы присваиваем собственные имена определенным непрерывным пространственно-временным интервалам, таким как Сократ, Франция или Луна. В старину говорили, что мы даем собственное имя субстанции или собранию субстанций, но сейчас мы можем найти другую фразу для выражения объекта собственного имени.

На практике собственное имя всегда охватывает множество событий, но не является именем класса: отдельные события являются частями того, что имя значит, но не его примерами. Рассмотрим, скажем, фразу: «Цезарь умер». «Смерть» является родовым словом для большого числа событий, имеющих определенное сходст-

32

I

Предложения, синтаксис и части речи

во друг с другом, но не обязательно какую-либо пространственно-временную взаимосвязанность; и каждое из этих событий является одной из смертей. Напротив, «Цезарь» вводится для последовательности совместных, а не нескольких событий. Когда мы говорим: «Цезарь умер», мы говорим, что одна из последовательностей событий, которая была Цезарем, была членом класса смертей; это событие называется «смерть Цезаря».

С логической точки зрения собственное имя, может быть приписано произвольной непрерывной части пространства-времени. (Достаточно макроскопической непрерывности.) Две части жизни одного человека могут иметь различные имена; например, Абрам и Авраам, или Октавиан и Август. «Вселенная» может рассматриваться как собственное имя для пространства-времени в целом. Мы можем дать собственное имя очень маленьким частям пространства-времени при условии, что они все еще достаточно велики, чтобы быть отмечены. Если мы говорим «А» ровно в 6 часов вечера такого-то числа, мы можем дать этому звукосочетанию собственное имя или, если говорить более конкретно, слуховому ощущению, которое некоторая присутствующая личность имеет, слушая нас. Но даже когда мы достигли этой степени детализации, мы не можем сказать, что мы назвали нечто лишенное структуры. Поэтому можно допустить, по крайней мере пока, что каждое собственное имя является именем структуры, а не чего-то лишенного частей. Но это — эмпирический факт, а не логическая необходимость.

Если мы хотим избежать затруднения в вопросе, который не является лингвистическим, мы должны различать предложения не по сложности, которую они могут иметь, но по тому, что подразумевается их формой. Предложение «Александр жил раньше Цезаря» является сложным благодаря сложности Александра и Цезаря; но «х предшествовал у» — не подразумевает, исходя из его формы, что ч и у являются сложными. Фактически, поскольку Александр умер раньше, чем Цезарь родился, каждая составляющая Александра предшествовала каждой составляющей Цезаря. Таким образом, мы можем принять в качестве атомарной формы суждения выражение: «х предшествует у», даже если мы не можем фактически

33

Предложения, синтаксис и части речи

указать те ч и у, которые образуют атомарное суждение. Затем мы говорим, что форма суждения является атомарной, если из того обстоятельства, что суждение обладает данной формой, логически не следует, что оно представляет структуру, составленную из подчиненных суждений. И еще добавим, что нет логической необходимости в том, чтобы собственное имя именовало структуру, имеющую части.

Дискуссия, приведенная выше, является необходимым вступлением к попытке установить, что конституирует существенное единство предложения, — ведь данное единство, какова бы ни была его природа, очевидно существует в предложении атомарной формы и в первую очередь должно исследоваться в таких предложениях.

В каждом значимом предложении некоторая связь между тем, что отдельные слова означают, является существенной, опуская слова, которые служат только для указания синтаксической структуры. Мы видели, что «Цезарь умер» утверждает существование общего члена двух классов, класса событий, которым был Цезарь, и класса событий, которые являются смертями. Предложение может утверждать только одно из отношений; в каждом случае синтаксис показывает, какое отношение утверждается. Некоторые случаи оказываются проще, чем «Цезарь умер», другие сложнее. Предположим, я указываю на бледно-желтый нарцисс и говорю: «Это — желтое», где «это» может быть использовано в качестве собственного имени части моего поля зрения, а «желтое» может быть использовано в качестве имени класса. Данное суждение, интерпретированное подобным образом, проще, чем «Цезарь умер», поскольку оно классифицирует данный объект; оно логически аналогично суждению «Это — смерть». Мы должны быть способны знать такие суждения прежде, чем мы можем знать, что два класса обладают общим членом — как раз это утверждается суждением «Цезарь умер». Но суждение «Это — желтое» не столь простое, каким выглядит. Когда ребенок изучает значение слова «желтый», то прежде всего существует объект (или скорее множество объектов), которые желтые по определению, а затем восприятие, что другие объекты сходны с ними в цвете. Итак, когда мы говорим

34

Предложения, синтаксис и части речи

ребенку «это — желтое», то, что мы (с успехом) сообщаем ему, выглядит так: «Это схоже по цвету с объектом, который является желтым по определению». Такие суждения-классификаторы, а также суждения, приписывающие предикаты, реально выглядят суждениями, утверждающими сходство. Если так, то простейшие суждения — это суждения отношения.

Однако существует различие между симметричными и асимметричными отношениями. Отношение является симметричным, если связывая х с у, оно также связывает у с х; асимметричным, если связывая ч су, не может связывать у с х. Так что сходство является симметричным, и таково же различие. В то же время «прежде чем», «больше», «справа от» и так далее — асимметричны. Существуют также отношения, которые нельзя отнести ни к симметричным, ни к асимметричным. Например, «брат», поскольку еслих — брат у, у может быть сестрой х. Подобные отношения вместе с асимметричными называют несимметричными. Несимметричные отношения крайне важны, и многие известные философские течения опровергаются их существованием.

Давайте попытаемся разобраться, что в точности представляют собой лингвистические факты о несимметричных отношениях. Два предложения: «Брут убил Цезаря» и «Цезарь убил Брута» состоят из одних и тех же слов, в обоих случаях упорядоченных отношением временного порядка. Тем не менее первое из них истинно, а другое — ложно. Использование порядка слов для этих целей, вообще говоря, не существенно; латинский язык использует вместо этого флексии1. Но если бы вы были римским школьным учителем, преподающим различие между именительным и винительным падежами, в некоторый момент вы были бы вынуждены ввести несимметричные отношения и посчитали бы вполне естественным объяснить их с помощью пространственного и временного порядка. Обратимся на минуту к тому, что произошло, когда Брут убил Цезаря: кинжал быстро двигался от Брута в направлении Цезаря. Абстрактная схема выглядит так: «Л двигался от В к С», и факт, с которым мы имеем дело, отличается от схемы «А двигался от С к В». Было два события:

1 Интонации. — Прим. пврев.

35

Предложения, синтаксис и части речи

одно A-бытие-в-B, другое —A-бытие-в-С, которые мы назовем ч и у соответственно. Если А перемещается от В к С, ч предшествовал у; если же А перемещался от С к B, то у предшествовал ч. єўК что изначальный источник различия между «Брут убил Цезаря» и «Цезарь убил Брута» лежит в различии «х предшествует у» и «у предшествует х», где х и у — события. Аналогично в поле зрения существуют пространственные отношения: выше-и-ниже, справа-и-слева, которые обладают тем же свойством асимметрии. «Ярче», «громче» и вообще сравнительные прилагательные также являются асимметричными.

Единство науки особенно очевидно в свете асимметричных отношений: «х предшествует у» и «у предшествует х» состоят из одних и тех же свойств, упорядоченных одним и тем же отношением временного порядка; в составляющих этих высказываний нет ничего, что отличало бы одно высказывание от другого. Предложения отличаются как взятые в целом, но не в их частях; именно это мы имеем в виду, когда говорим о предложении как единстве, целостности.

В этом месте, чтобы избежать недоразумения, важно вспомнить, что слова являются универсалиями1. В двух произнесениях предложений «х предшествует у» и «у предшествует х» два символа «х» не тождественны, то же самое касается двух символов «у». Пусть 8г и 52 будут собственными именами этих произнесений предложений; пусть X1 и X2, будут собственными именами двух произнесений «х», 71 и У2 — двух произнесений «у», и Р1, Р2 — двух слов «предшествует». Тогда S1 состоит из трех произнесений Х1, Р1, Y1 именно в таком порядке, а 52 состоит из трех произнесений У2,Р2,Х2 именно в таком порядке. Порядок в каждом из случаев является фактом истории столь же определенным и неизменяемым, насколько незыблем факт, что Александр жил раньше Цезаря. Когда мы обнаруживаем, что порядок слов может быть изменен, что мы можем сказать: «Цезарь убил Брута» так же легко, как «Брут убил Цезаря», мы склонны думать, что слова являются такими вещами, которые могут распола-