Бертран Рассел (стр. 9 )

Важность атомарных форм и противоречащих им форм состоит, как мы увидим, в том, то все суждения, по крайней мере все непсихологические суждения, оправданные наблюдением без помощи умозаключений, имеют эти формы. Другими словами, если быть аккуратными, все предложения, несущие сообщения об эмпирической физической данности, будут утверждать или отрицать суждения атомарной формы. Все другие предложения физики теоретически могут быть либо доказаны, либо опровергнуты (если представится случай), или окажутся вероятными, или невероятными, что устанавливается с помощью атомарных форм. Поэтому не следует включать в данность ничего такого, что можно было бы логически доказать или же опровергнуть посредством других данных. Но это возможно только путем предвидения.

Предложение атомарной формы, выраженное в строго логическом языке, содержит конечное число собственных имен (сколь угодно большое число), а также одно слово, не относящееся к собственным именам. Например: «х — желтый», «х — раньше, чему», «х расположен между у и z» и так далее. Мы можем отличать собственные имена от других слов на основе того факта, что собственное имя может входить в каждую форму атомарного предложения, в то время как слово, которое не является собственным именем,

46

Предложения, синтаксис и части речи

может входить только в атомарное предложение с подходящим числом собственных имен. Так, «желтый» требует одного собственного имени, «раньше» — двух, «между» — трех. Такие термины называются предикатами, бинарными отношениями, тернарными отношениями и т. д. Иногда, в целях унификации терминологии, предикаты называют монадическими отношениями.

Мы переходим теперь к другим, чем союзы, частям речи, которые не могут входить в атомарные формы. Таковыми являются неопределенный и определенный артикль, «все», «некоторые», «многие», «ни один». Сюда же, как мы полагаем, следует добавить отрицание «нет», но здесь возникает ситуация, аналогичная союзам. Давайте начнем с неопределенного артикля. Предположим, мы говорим (истинно): «Я видел человека» (I saw a man). Очевидно, что «человек как таковой» не относится к тем вещам, которые возможно видеть, это логическая абстракция. То, что мы видим, представляет некоторую особую форму, которой мы желаем дать собственное имя А; и вы заключаете, что «А является человеком». Два предложения: «Я видел Л» и «А является человеком» позволяют вам дедуцировать «Я видел человека», но это последнее предложение не имеет следствием, что вы видели А или же что А является человеком. Когда вы говорите мне, что видели человека, я не могу сказать, видели вы А или В, или С, или же какого-то другого существующего человека. То, что известно, представляет истинность некоторого суждения формы: «Я видел X, и Xявляется человеком».

Данная форма не является атомарной, будучи составленной из «Я видел х» и «X является человеком». Она может быть дедуцирована из «Я видел А, и А является человеком»; таким образом, она может быть доказана с помощью эмпирических данных, хотя данная форма и не относится к тому виду предложений, которые выражают данность восприятия, поскольку в последнем случае предложение упоминало бы А или В или С или что-либо еще, что вы видели. Напротив, никакие данные восприятия не в состоянии опровергнуть предложение «я видел человека».

Суждения, содержащие слова «все» или «ни один», могут быть опровергнуты эмпирическими данными, но не доказаны, за исклю-

47

Предложения, синтаксис и части речи

чением доказательства в логике и математике. Мы можем доказать, что «все простые числа, кроме 2, являются нечетными», поскольку это следует из определений; но мы не можем доказать, что «все люди — смертны», поскольку мы не можем доказать, что не упустили ни одного. Фактически высказывание «Все люди — смертны» является высказыванием обо всем, а не только о всех людях; оно устанавливает для каждого х, что ч либо смертен, либо не человек. До тех пор, пока мы не изучим все на свете, мы не можем быть уверенными в том, что нечто, еще не изученное, является человеком, но не является смертным. Но так как мы не можем изучить все на свете, мы не можем эмпирически знать общие суждения.

Ни одно суждение, содержащее определенный артикль (в единственном числе), не может быть строго доказано с помощью эмпирического свидетельства. Мы не знаем, что Скот был единственным автором Веверлея (Scott was the author of Waverley); что мы знаем, так то, что он был одним из авторов Веверлея (he was an author of Waverly). Ведь насколько нам известно, кто-либо на Марсе также мог бы написать Веверлея. Чтобы доказать, что Скот был единственным автором, мы должны обозреть Вселенную и установить, что все в ней либо не писало Веверлея, либо было Скотом. Данная задача выходит за пределы наших возможностей.

Эмпирическое свидетельство может доказать суждения, содержащие неопределенный артикль или слово «некоторый», а также может опровергнуть суждения, содержащие определенный артикль, слова «все» или «ни один». Оно не может опровергнуть суждения, содержащие неопределенный артикль или слово «некоторый», не может доказать суждения, содержащие определенный артикль, слова «все» или «ни один». Если эмпирическое свидетельство способно вести нас к потере доверия к суждениям про «некоторый» или же к возникновению "доверия к суждениям про «все», это должно осуществляться с помощью некоторого правила вывода другого, чем строгая дедукция до тех пор, пока среди наших базисных суждений могут встречаться суждения, содержащие слово «все».

48

ГЛАВА III

ПРЕДЛОЖЕНИЯ, ХАРАКТЕРИЗУЮЩИЕ ОПЫТ

ВСЕ люди, научившиеся говорить, могут использовать предложения для характеристики событий. События являются свидетельствами истинности предложений. В одних случаях вещь в целом настолько очевидна, что трудно увидеть какую-либо проблему; в других все настолько запутано, что трудно видеть какое-либо решение. Если вы говорите, что «идет дождь», вы можете знать, что вы сказали то, что является истинным, поскольку вы ищите дождь и ощущаете, и слышите его; это настолько ясно, что ничего не может быть яснее. Но трудности возникнут, как только мы попытаемся проанализировать, что происходит, когда мы делаем высказывания такого сорта на основе непосредственного опыта. В каком смысле мы «знаем» событие независимо от использования слов о нем? Как можем мы сравнить событие с нашими словами, с тем чтобы знать, что наши слова правильные? Какое отношение должно существовать между событием и нашими словами, чтобы наши слова могли быть правильными? Каким образом мы знаем в каждом конкретном случае, существует подобное отношение или нет? Вполне ли допустима возможность знать, что наши слова правильные, без какого бы то ни было невербального знания события, к которому они применимы?

Давайте изучим последний вопрос первым. Может случиться так, что в некоторых случаях мы произносим определенные слова и чувствуем, что они правильные; при этом у нас нет никакого независимого знания причин наших произнесений. Я полагаю, что

49

Предложения, характеризующие опыт

подобное иногда имеет место. Например, вы можете предпринимать энергичные усилия, чтобы понравиться господину Л., но вдруг вы обнаруживаете, что восклицаете: «Я ненавижу господина А», и вы осознаете, что это правда. Нечто подобное, как я могу вообразить, происходит, когда кого-нибудь исследует психоаналитик. Но подобные случаи исключительны. В целом там, где речь идет во всяком случае о присутствующих чувственно воспринимаемых фактах, существует некоторый смысл, в котором мы можем их знать без использования слов. Мы можем отметить, что нам жарко или холодно или что гремит гром или сверкает молния, и если мы переходим к выражению в словах того, что было отмечено нами, мы просто регистрируем то, что уже знаем. Я не настаиваю, что подобное довербальное состояние всегда существует, если под «знанием» опыта мы подразумеваем не более чем то, что мы имели этот опыт; но я настаиваю на том, что подобное довербальное знание является крайне общим. Необходимо, однако, различать опыт, который мы отмечаем, и опыт, который просто происходит с нами, хотя различие только в степени. Давайте проиллюстрируем сказанное несколькими примерами.

Предположим, вы вышли прогуляться в сырую погоду, видите лужу и избегаете ее. Вы не произносите про себя: «Вот лужа, желательно не вступить в нее». Но если кто-нибудь спросит: «Почему вы внезапно шагнули и сторону?», вы ответите: «Потому что я не хотел вступить в лужу». Ретроспективно вы знаете, что у вас было зрительное восприятие, на которое вы среагировали должным образом; так что в предполагаемом случае вы выражаете это знание в словах. Но что бы вы знали и в каком смысле, если бы ваше внимание не было привлечено к предмету задавшим вопрос?

Когда вас спросили, событие уже прошло, так что вы ответили по памяти. Можно ли вспомнить то, что вы никогда не знали? Это зависит от значения слова «знать».

Слово «знать» является весьма двусмысленным. В большинстве случаев понимания данного слова «познание» события отлично от известного события, но существует смысл «познания», при котором, когда вы имеете чувственный опыт, нет никакого различия

50

Предложения, характеризующие опыт

между чувственным опытом и узнаванием того, что вы его имеете. Можно утверждать, что мы всегда знаем наш текущий чувственный опыт; но это невозможно, если знание чего-то отличается от опыта. Ведь если опыт — одно, а познание — другое, предположение, что мы всегда знаем опыт, когда он имеет место, влечет бесконечное преумножение каждого события. Я чувствую жар — это одно событие. Я знаю, что чувствую жар — это другое событие. Я знаю, что я знаю, что чувствую жар — это третье событие. И так далее до бесконечности, что нелепо. Поэтому мы должны сказать, что или наш текущий опыт неотличим от нашего знания о нем, пока он продолжается, или же, как правило, мы не знаем нашего текущего опыта. В целом я предпочитаю употреблять слово «знать» в том смысле, из которого следует, что познание отлично от того, что известно, а также принимать следствие, что, как правило, мы не знаем нашего текущего опыта.

Теперь мы можем сказать, что одно дело — видеть лужу, и совсем другое — знать, что я вижу лужу. «Познание» можно определить как «подходящее действование»; именно в этом смысле мы говорим, что собака знает свое имя, а почтовый голубь знает дорогу домой. В этом смысле мое знание лужи заключается в моем шаге в сторону от нее. Но такое понимание знания является неясным как потому, что другие вещи могут вынудить меня сделать шаг в сторону, так и потому, что «подходящее» может быть определено только в терминах моих желаний. Я могу желать промокнуть, поскольку только что застраховал свою жизнь на приличную сумму, и думать о том, что смерть от пневмонии была бы кстати; в этом случае мой шаг в сторону от лужи свидетельствовал бы о том, что я не видел ее. Более того, если исключить желания, подходящая реакция на определенные стимулы может демонстрироваться научной измерительной аппаратурой, но никто ведь не скажет, что термометр «знает», когда холодно.