Бертран Рассел (стр. 45 )

Из только что сказанного следует, что отношение предложения к факту, делающее предложение истинным или ложным, является косвенным, опосредованным и пронизывает мнение, выраженное данным предложением. Первично мнение, которое истинно или ложно. (Я пока воздерживаюсь от любых попыток определить «истинное» и «ложное».) Вот почему когда мы говорим, что «5 или Ј» является предложением, мы должны раскрыть содержание нашего высказывания, исследуя выраженное посредством предложения «5 или t» мнение. Мне кажется, что человек или животное может иметь мнение, правильно выражаемое посредством «5 или Я», но изображаемое психофизиологом без использования слова «или». Давайте исследуем этот вопрос, держа в уме то обстоятельство, что все сказанное об «или» сходным образом приложимо к другим логи - Я ческим словам.

Я предполагаю, что существует различие между словом! «или» и такими словами, как «горячий» или «кошка». Послед-! ние два слова необходимы для того, чтобы указывать и выра-| жать, в то время как слово «или» необходимо только для выра*

234

Язык как выражение

жения. Оно необходимо для выражения неуверенности. Неуверенность может быть обнаружена у животных, но у них (как предполагают) она не находит вербального выражения. Человеческое же существо в поисках выражения неуверенности изобрело слово «или».

Логик определяет «р или g» с помощью концепции «истины» и потому способен к короткому обходному маршруту мимо мнения, выраженного с помощью «р или с». Но для наших целей этот короткий обходной маневр непригоден. Мы желаем знать, какие события делают полезным слово «или». Этих событий не найти среди фактов, которые верифицируют или же фальсифицируют мнения, не имеющие альтернативных качеств, но представляющие собой то, чем они являются. Для слова «или» требуются только субъективные события, фактически они являются проявлениями неуверенности. Чтобы выразить неуверенность словами, мы нуждаемся в «или» или же другом эквивалентном слове.

Неуверенность в своей первичной природе представляет конфликт двух двигательных импульсов. Например, он может быть замечен у птицы, робко приближающейся к крошкам хлеба на подоконнике, или у человека, намеревающегося совершить опасный прыжок через глубокую расселину, чтобы спастись от дикого животного. Интеллектуальная форма неуверенности, выражаемая дизъюнкцией, представляет развитие чисто двигательной неуверенности. Каждый из двух конфликтующих двигательных импульсов, если только они существуют, представляет мнение и может быть выражен утверждением. В той степени, в какой оба импульса существуют, невозможно никакое утверждение, кроме дизъюнкции «этот или тот». Предположим для примера, что вы видите аэроплан. В обычных обстоятельствах вы будете готовы заметить: «Вот аэроплан». Но если вы располагаете противовоздушным заряженным орудием, ваши действия, вызванные наблюдением, будут различными в зависимости от того, что это за аэроплан. Вы можете сказать, если сомневаетесь, что «этот аэроплан британский или

235

Язык как выражение

германский». В таком случае вы откладываете все действия, кроме наблюдения, пока не сделаете выбор в пользу одной из альтернатив. Интеллектуальная жизнь касается главным образом отложенных двигательных импульсов. Рассмотрим молодого человека, спешащего нахвататься знаний перед экзаменом. Его активность управляется дизъюнкцией: «меня спросят А, или В, или С, или...» Он приступает к приобретению двигательных привычек, подходящих к каждой из этих альтернатив, и сохраняет их в нерешительности до того момента, когда поймет, какие из них можно утратить. Его ситуация очень похожа на ситуацию человека с противовоздушным орудием. В каждом из этих случаев состояние ума и тела сомневающегося теоретически возможно охарактеризовать, описывая двигательные импульсы и их конфликт без использования слова «или». Разумеется, конфликт должен быть изображен в психофизических терминах, а не в терминах логики.

Аналогичные рассуждения приложимы к слову «нет». Представим себе мышь, которая часто видела, как другие мыши попадались в мышеловку на приманку с сыром. Она видит такую мышеловку и находит привлекательным запах сыра, но память о трагической судьбе ее приятельниц подавляет ее двигательный импульсы. Мышь не пользуется словами, но мы можем с помощью слов выразить ее состояние, и слова должны быть такими: «Тот сыр нельзя есть». Одно время я держал голубей и обнаружил, что они могут быть образцом супружеской верности. Но однажды я запустил к ним новую самочку, очень похожую на ту, что уже составляла супружескую пару. Самец ошибочно принял ее за свою жену и начал ворковать с ней. Вдруг он обнаружил сврю ошибку и выглядел настолько же смущенным, насколько выглядел бы мужчина в аналогичных обстоятельствах. Состояние его ума могло бы быть выражено словами: «Это не моя жена». Двигательные импульсы, ассоциированные с мнением, что это была его жена, внезапно были подавлены. Отрицание выражает состояние ума, в котором определенные импульсы существуют, но они подавлены.

236

Язык как выражение

Вообще говоря, речь того сорта, которую логики назвали бы «утверждением», несет две функции: указывать на факт и выражать состояние говорящего. Если я восклицаю: «Пожар!», я указываю на пламя и выражаю состояние моего аппарата восприятия. В общем и указанный факт, и выраженное состояние являются внеязыковыми. Слова бывают двух видов: те, которые необходимы для указания на факты, и те, которые необходимы только для выражения состояний говорящего. Логические слова относятся к последнему виду.

Вопрос истинности и ложности связан с тем, на что слова и предложения указывают, а не с тем, что они выражают. По крайней мере, на это можно надеяться. Но как по поводу лжи? Казалось бы, когда человек лжет, выражается ложность соответствующего предложения. Ложь все еще остается ложью, даже если высказывание оказывается объективно истинным, при условии что говорящий полагает, что говорит ложь. А как насчет явных ошибок? Психоаналитики говорят нам, что наши мнения не совпадают с тем, что мы о них думаем, и действительно, это временами имеет место. Тем не менее, кажется, существует смысл, в котором меньше шанса на ошибку в отношении выражения, чем в отношении указания.

Решение лежит, я полагаю, в концепции «спонтанной» речи, которая раньше уже рассматривалась в данной главе. Когда речь носит спонтанный характер, она должна, я думаю, выражать состояние ума говорящего. Это высказывание, правильно проинтерпретированное, оказывается тавтологическим. Мы согласны, что данное мнение может быть показано различными состояниями организма, и одним из этих состояний является спонтанное произнесение определенных слов. Данное состояние, которое легче наблюдать, чем те, которые не включают нескрываемого поведения, было взято в качестве определения данного мнения, в то время как оно фактически представляет просто удобный экспериментальный тест. Результатом стала неправильная вербальная теория истинности и ложности, а также вообще всех логических слов. Когда я говорю

237

Язык как выражение

«неправильная», я имею в виду ее неправильность с точки зрения теории познания; для логики традиционное принятие «суждений» и определение, например, дизъюнкции посредством истинностных значений является приемлемым и технически оправданным, за исключением некоторых спорных проблем, вроде экстенсиональности и атомистичности. Эти проблемы, поскольку они возникают в связи с пропозициональными установками (мнения и т. п.), могут рассматриваться только в рамках теории познания.

238

ГЛАВА XV

НА ЧТО ПРЕДЛОЖЕНИЯ «УКАЗЫВАЮТ»

КОГДА «истинность» и «ложность» рассматриваются как прило-жимые к предложениям, с точки зрения теории познания существуют два вида предложений: (1) те, истинность или ложность которых могут быть выведены из их синтаксических отношений к другим предложениям; (2) те, истинность или ложность которых может быть извлечена только из отношения к чему-то, что может называться «фактом». Молекулярные и общие предложения можно временно рассматривать как предложения первого рода; является ли подобная их трактовка строго истинной, рассмотрим позже. Проблемы, которые мы затрагиваем в настоящее время, возникают только в связи с предложениями второго вида, поскольку если мы уже определили «истинность» и «ложность» для таких предложений, остаются только проблемы синтаксиса или логики, которые не являются предметом нашего интереса.

Поэтому давайте для начала ограничимся изъявительными предложениями атомарной формы и зададимся в связи с ними вопросом, можем ли мы выработать определение слов «истинный» и «ложный».

239

На что предложения «указывают»

Мы согласились в предыдущей главе с тем, что изъявительное предложение «выражает» состояние говорящего и «указывает» на факт или же не может этого сделать. Проблема истинности и ложности имеет дело с «указанием». Обнаруживается, что истинность и ложность, прежде всего, применяются к мнениям и только производным образом к предложениям как «выражающим» мнения.

Различие между тем, что выражается, и тем, на что указывается, не всегда существует; например, всякий раз, когда я говорю, что «мне жарко», выражается нынешнее состояние говорящего; то, на что указывается, может быть этим состоянием, но обычно дело обстоит не так. То, что выражается и на что указывается, могут быть тождественными только тогда, когда указывается на настоящее состояние говорящего. В том случае, если сказанное является «спонтанным» в смысле, определенном в предыдущей главе, проблема ложности не возникает. Следовательно, мы можем начать с утверждения: спонтанное предложение, указывающее на то, что оно выражает, является «истинным» по определению.

Но теперь предположим, что, указывая на видимый объект, я говорю: «Вон то — собака». Собака не является нашим состоянием; следовательно, имеется различие между тем, на что я указываю, и тем, что я выражаю. (Фраза «на что я указываю» открыта для возражений,.поскольку в случае ложности можно заявить, что нам не удалось на что-либо указать, но я использую данную фразу, чтобы избежать уклончивых выражений). То, что я выражаю, может быть выведено из того, что меня удивило. Если очертания видимого мной предмета внезапно исчезают, и при этом предмет не был закрыт другим, я буду изумлен. Если вы говорите мне: все двери и окна закрыты, в комнате отсутствуют потайные места, и я уверен, что только что никакой собаки здесь не было, я приду к заключению, если был занят чтением «Фауста», что то, что я видел, было не собакой, а Мефистофелем. Если объект, наблюдаемый мной, внезапно начинает, как мопс в «Атта Тролль» у Гейне, разговаривать по-немецки с швабским акцентом, я, как и Гейне, приду к заключению, что передо мной швабский поэт, заколдованный злой колдуньей. Подобные явления, без сомнения, не