Бертран Рассел (стр. 65 )

Следует понять, что я не обсуждаю никаких умозаключений, выполненных здравым смыслом. Здравый смысл придерживается наивного реализма и не делает различия между физическим про-

342

Истина и верификация

странством и пространством восприятия. Многие философы хотя и осознали, что наивный реализм неприемлем, тем не менее сохраняют некоторые мнения, логически связанные с ним, конкретно о различных видах пространства. Вопрос, который я обсуждаю, таков: полностью осознав все последствия отказа от наивного реализма, как можем мы декларировать гипотезу о существовании физического пространства и какого рода принцип мог бы оправдать (если гипотеза истинна) нашу убежденность в этой гипотезе?

По крайней мере частью рассматриваемой гипотезы является то, что причина и ее действие, если они разделены конечным временным интервалом, должны быть связаны непрерывной промежуточной причинной цепочкой. Существует явное причинное отношение между видением и слышанием взрыва; когда я нахожусь на месте взрыва, они одновременны, поэтому мы допускаем, что когда они не одновременны, произошла последовательность промежуточных событий, которые, однако, не воспринимались и поэтому отсутствовали в пространстве восприятия. Данная точка зрения приобретает еще больший вес в свете открытия, что свет, как и звук, распространяется с конечной скоростью.

Следовательно, мы можем выдвинуть такой принцип, служащий целям нашего обсуждения: если в моем опыте после события вида А всегда следует, через конечный промежуток времени, событие вида В, то существуют промежуточные события, которые взаимосвязаны с ними. Некоторый подобного рода принцип, несомненно, используется в научнообоснованных действиях; его точная формулировка для наших целей несущественна.

Сказанное является примером более общего вопроса: если дано суждение существования, для которого я не могу найти в опыте какого-либо верификатора, на чем основывается предположение, что я могу знать его? Частично проблема сходна со случаем, выражаемым высказываниями: «В воздухе существуют звуковые волны» и «В Семипалатинске имеются люди». В последнем случае, безусловно, я мог бы найти в опыте верификатор, совершив путешествие в этот город, в то время как в первом случае ничто подобное невозможно. Но поскольку я в действительности не совершаю пу-

343

Истина и верификация

f

тешествия, это различие не имеет решающего характера. Каждое из этих суждений является объектом мнения не только на основе чувственного свидетельства, но и на основе комбинации чувственного свидетельства с рядом недемонстративных форм умозаключения.

Можно ли все недемонстративные умозаключения свести к индукции? Аргумент в пользу данного тезиса мог бы выглядеть следующим образом: я вывожу существование людей в Семипалатинске, а затем оправдываю мое умозаключение. Множество случаев такой верификации порождают у меня чувство доверия к сходным умозаключениям, даже когда они ничем не обоснованы. Но позволительно ли индукции быть не только неверифицированной, но и неверифицируемой? Это как раз случай с звуковыми волнами, которые никогда невозможно воспринимать. Принимая во внимание последнее обстоятельство, требуется ли какой-то принцип, кроме индукции?

Можно сказать: гипотеза о звуковых волнах позволяет нам предсказывать события, которые являются верифицируемыми, и таким путем она получает косвенное индуктивное подтверждение. Это зависит от того общего допущения, что, как правило, неистинные гипотезы обладают следствиями, ложность которых можно показать с помощью опыта.

Именно в этой особенности лежит субстанциальное различие между гипотезами о том, с чем можно встретиться на опыте, и гипотезами, в отношении которых это не имеет места. Если бы гипотеза о том, что всякий раз, когда я вижу взрыв, я вскоре слышу его звук, была ложной, мы бы рано или поздно доказали ее ложность с помощью моего опыта. Но гипотеза о том, что звук достигает меня посредством звуковых волн, могла бы быть ложной и без того, чтобы вести к противоречащим опыту следствиям. Мы можем предположить, что звуковые волны являются полезными фикциями, а звуки, которые я слышу, ведут себя так, как если бы они рождались звуковыми волнами, но на самом деле они возникают без сверхчувственных источников. Эту гипотезу нельзя отвергнуть с помощью индукции; если она и может быть отвергнута, то на других

344

Истина и верификация

основаниях, например на основе принципа непрерывности, упоминавшегося ранее.

Мы можем различать четыре группы событий: (1) те, с которыми я сталкиваюсь на опыте, (2) те, в которых я убежден на основе свидетельств, (3) все те, с которыми сталкивалось на опыте человечество, (4) те, которые допускаются физикой. Из этих групп событий мне известна эмпирически та часть группы (1), которую я сейчас воспринимаю или вспоминаю. Из этой части я могу достичь моих будущих или забытых опытов, допуская индукцию. Я могу достичь (2) с помощью аналогии, если предполагаю, что речь или текст, которые я слышу или вижу, «означают» то же, что они означали бы, если бы их автором был я. При последнем допущении я могу прийти к (3). Но как насчет (4)?

Можно сказать: я убежден в (4), поскольку эти допущения ведут к согласованной теории, во всех пунктах совместимой с (1), (2) и (3) и дающей более простую формулировку законов, управляющих событиями групп (1), (2) и (3), чем это было бы возможно как-то иначе. Однако по этому поводу можно возразить, что группа (1) в отдельности, или группа (2), или группа (3), взятые по отдельности, позволяют построить в той же степени согласованную теорию, рассматривая события исключенных групп в качестве полезных фикций. Четыре изолированных гипотезы (1), (2), (3) иди (4) являются эмпирически неразличимыми, и если мы принимаем любую из них, кроме изолированной (1), мы должны действовать так на основе некоторого неочевидного принципа умозаключения, который нельзя превратить ни в доказуемый, ни в опровержимый с помощью какого-либо эмпирического свидетельства. Поскольку никто не принимает группу (1) как единственную, я делаю вывод, что не существует подлинных эмпиристов, и что в правоте эмпиризма, хотя он и неопровержим логически, на самом деле не убежден никто.

Аргумент, согласно которому неверифицируемые суждения существования, вроде тех, которые используются в физике, лишены значения, этот аргумент должен быть отвергнут. Каждая константа в подобном суждении обладает значением, полученным из опы-

345

f

Истина и верификация

та. Многие из подобных суждений, например «Добрые люди, когда умирают, попадают в рай» — обладают сильным воздействием на чувства и поступки. Их тип отношения к факту, когда они истинны, тот же, что и в случае верифицируемых суждений существования или общих суждений. Я прихожу к выводу, что нет никакого смысла в анализе значимости, чтобы отвергнуть их, и что эмпиризм дает аргументы только против (4), которые направлены в равной степени против (2) и (3). Поэтому я принимаю закон исключенного третьего без уточнений.

Подведем итог этой долгой дискуссии: то, что мы назвали эпистемологической теорией истины, если ее рассматривать серьезно, ограничивает «истину» применимостью к суждениям, утверждающим то, что я сейчас воспринимаю или же вспоминаю. Поскольку нет желающих принять столь ограниченную теорию истины, нас привлекает логическая теория истины, допускающая возможность событий, с которыми никто не сталкивается в опыте, а также суждения, которые являются истинными, хотя не может быть никаких свидетельств в их пользу. Факт шире, чем опыт (по крайней мере это возможно). «Верифицируемым» суждением является такое, которое определенным образом соответствует опыту; «истинным» суждением является то, которое обладает в точности тем же видом соответствия факту, за. исключением простейшего вида соответствия, того, которое имеет место в отношении суждений восприятия. Оно невозможно в отношении других суждений, поскольку в них используются переменные. Поскольку опыт является фактом, верифицируемые суждения являются истинными; но нет причин предполагать, что все истинные суждения верифицируемы. Если, однако, мы с уверенностью утверждаем, что существуют неверифицируемые истинные суждения, мы отходим от чистого эмпиризма. Наконец, чистого эмпиризма не придерживается никто, и если мы намерены сохранить веру в то, что мы все делаем правильно, мы должны допустить правила рассуждения, которые не являются ни наглядными, ни выводимыми из опыта.

346

ГЛАВА XXII

ЗНАЧИМОСТЬ И ВЕРИФИКАЦИЯ

В ГЛАВ E XXI я рассмотрел то, что может быть названо пародией на эмпиризм, и выступил против нее. Я не имел намерения выступать против всех возможных форм эмпиризма, а только хотел выявить определенные следствия того, что обычно признается в качестве научного знания, следствия, которые, как мне кажется, недостаточно осознаются большинством современных эмпиристов. Мои рассуждения способствуют приданию точности тому, что я утверждаю, сравнивая это с мнениями, почти совпадающими с моими. С этой целью я намерен в настоящей главе исследовать в подробностях некоторые части работы Карнапа «Проверяемость и значение»1. Данная работа представляет важный и тщательный анализ, в частности, различия между «редукцией» и «определением», что проливает свет на теорию научного метода. Если у меня и имеются разногласия с Карнапом, они почти целиком возникают из убеждения, что он несколько запаздывает со своим разбором проблем и что некоторые более ранние проблемы, которым главным образом и посвящена настоящая работа, являются куда более важными, чем Карнап склонен считать. К защите этого мнения в полемической форме я сейчас и перехожу.

Карнап начинает с обсуждения отношения между тремя понятиями: «значение», «истина» и «верифицируемость». (То, что он называет «значением», является тем, что я называю «значимостью» т. е. это свойство предложений.) Он говорит:

1 Carnap R. Testability end Meaning //Philosophy of Science, w. Ill, IV, 1936 и 1937.

347

Значимость и верификация

«Двумя главными проблемами теории познания являются проблема значения и проблема верификации, С первой связан вопрос, при каких условиях предложение обладает значением, в смысле познавательного, фактического значения. Со второй — вопрос, как мы приобретаем знание чего-либо, как можем установить, является ли данное предложение истинным или ложным. Ответ на второй вопрос обусловлен ответом на первый. Очевидно, мы должны понимать предложение, т. е. знать его значение, прежде чем пытаться установить, истинное оно или нет. Но с точки зрения эмпиризма имеется еще более тесная связь между двумя проблемами. В определенном смысле существует единственный ответ на оба вопроса. Если бы мы знали, что означает для данного предложения быть истинным, мы бы знали, каково его значение. И если для двух предложений совпадают условия, при которых мы можем считать их истинными, эти предложения обладают одним и тем же значением. Таким образом, значение предложения в определенном смысле тождественно со способом определения его истинности или ложности; и предложение имеет значение только в том случае, если подобное определение возможно».