Бертран Рассел (стр. 37 )

Вопрос о том, означивают ли что-нибудь словесные формы, оказывается, таким образом, не всегда легким, но вне всякого сомнения некоторые словесные формы нечто означивают, другие — нет, и среди тех, которые нечто означивают, одни означивают то, что истинно, а другие — то, что ложно. Мы должны, следовательно, найти способ определения различия между строчками слов, которые бессмысленны, и строчками слов, которые что-то означивают; и в случае предложения, которое нечто означивает, нам следует установить, должно ли упомянутое нечто быть отличным от предложения или же значимость может употребляться просто в качестве прилагательного.

Если словесная форма означивает суждение, назовем суждение «значимостью» словесной формы. Предположим на минуту, что существует суждение, которое означивает значимое предложение.

В этой связи возникают два вопроса: (1) что подразумевается под «значимостью» словесной формы? (2) какие синтаксические правила могут быть заданы в случае, когда словесная форма значима?

192

Значимость предложений

Что подразумевается под «значимостью» словесной формы? Я употребляю слово «значимость» здесь в ограниченном смысле; ведь обсуждаемая значимость должна обеспечиваться суждением. Например, «Король Англии» представляет фразу, которая имеет значение в одном смысле, но не имеет «значимости» в том смысле, который я исследую. Для наших текущих целей то, что фраза означивает, должно быть чем-то истинным или ложным. То, что называем «значимостью», может быть названо «пропозициональной значимостью», которую следует отличать от других видов, но для краткости будем опускать слово «пропозициональный».

Достаточный, хотя не необходимый критерий значимости состоит в том, что перпептуальный опыт может быть вообразим, или же реально происходит так, что мы используем соответствующую ему фразу (или же противоречащую ей) в качестве утверждения. При определенных обстоятельствах мы можем сказать, выражая то, что мы воспринимаем, что «снег белый»; поэтому фраза «Снег белый» является значимой. При определенных перцептивных обстоятельствах мы можем сказать, что «снег не черный», поэтому фраза «снег черный» является значимой. Возможно, сказанное даст нам намек, что, в общем, «означивается» фразой, которая значима.

Когда мы говорим, что «снег белый», одна вещь делает наше высказывание истинным, а совсем другую вещь мы выражаем. То, что делает наше высказывание истинным, принадлежит к фактам физики, связанным со снегом, но мы выражаем состояние ума, а именно определенное мнение — или, позволяя лгать, желание, чтобы другие имели бы определенное мнение. Мы можем опустить это усложнение и предположить, что, утверждая слова, мы выражаем мнение. Но мы не утверждаем, что имеем мнение; мы утверждаем объект мнения. Существует ли такой объект мнения, который является тем, что утверждается фразой «снег белый»? Определенный опыт причинно влечет наше мнение, что снег белый; если данное мнение имеет объект, мы можем сказать, что выражаем тот факт, что, утверждая объект, верим в нечто (а именно в то, что снег белый). Я не утверждаю, что имею мнение по поводу объекта, что было бы другим утверждением, и оно могло бы быть истинным, даже если снег

193

Значимость предложений

был бы черным1. Наша проблема в другом: существует ли нечто, и если существует, что именно, по поводу чего я имею мнение, когда полагаю, что снег белый?

Еще раз: что вы спрашиваете, если говорите «является ли снег белым»? Давайте предположим, что вы выросли в Эфиопии, но в результате воздушного налета были захвачены, ослеплены и переправлены за Полярный круг, где познакомились со снегом, прикасаясь к нему, пробуя его на вкус и нюхая. Тем самым вы усвоили, что «снег» является именем субстанции, проявляющей себя соответствующим образом в отношении трех ваших органов чувств. Затем вы можете спросить «является ли снег белым?» Вы будете спрашивать не о слове «снег» и не о слове «белый», а об объекте восприятия. Вы можете иметь в виду: видят ли белизну те, кто не ослеплен, когда имеют те же ощущения прикосновения и запаха, которые у нас уже ассоциируются со словом «снег»? Но даже сказанное все еще слишком вербально. Если вы на мгновение прикоснетесь к снегу и понюхаете его, вы можете иметь в виду, «ассоциируется ли это обычно с белизной?» И если вы воображаете себе белизну, ваша мысль может быть такова: «ассоциируется ли это обычно с тем?», где это является осязательным и обонятельным объектом, а то — образом белизны. Но «то» не может быть проинтерпретировано как образ самого себя; «то» скорее должно означать объект восприятия, подобный указанному образу. Однако в этом пункте рассуждений очень трудно сохранить ясность, поскольку образ, как кажется, в той же мере «означает» объект восприятия, что и слово.

Если мнения имеют свой объект, то очевидно, что когда мы полагаем, что снег белый, мы полагаем то же самое, в чем сомневаемся, когда спрашиваем: «Является ли снег белым?» Чем бы данный объект ни был, он, согласно нашей гипотезе, представляет собой значимость предложения «Снег белый». Если значимость предложения является истиной, это зависит от событий, которые не пред - \ ставляют собой ни слов, ни образов; если же известно, что пред - i ложение истинно, то это должно зависеть или зависит от объекта

1 Т. е. утверждение «Я полагаю, что снег черный» является истинным, если я на самом деле так полагаю. — Прим. перев.

194

Значимость предложений

восприятия. Сказанное справедливо, mutatis mutandis, если предложение ложно. Истинность и ложность зависят от отношения между значимостью предложения1 и чем-то таким, что не является ни словом, ни образом (за исключением тех случаев, когда в самом предложении идет речь о словах или же об образах).

Если мы можем решить, что подразумевается под словом «значимость» для предложения, мы скажем, что такая значимость должна называться «суждением», и что суждение является либо истинным, либо ложным. Предложение может означивать истинность, ложность или не означивать ничего, но если предложение что-нибудь означивает, тогда то, что оно означивает, должно быть истинным или ложным.

В попытке установить, что подразумевается под «значимостью» предложения, давайте противопоставим значимое предложение незначимому. Рассмотрим предложения: «Сократ пьет цикуту» и «Четырехсторонность пьет отсрочку». Первое из них логически возможно и когда-то было суждением восприятия; когда же оно не суждение восприятия, оно способно вызывать сложный образ, имеющий ту же значимость, которая, возможно, является значимостью соответствующей фразы. Но мы не в состоянии создать образ пьющей четырехстороннее™. Когда мы пытаемся это сделать, мы просто воображаем какого-либо человека, которого, шутки ради, зовем «Четырехсторонность». Давайте спросим себя: как может такое слово, как «Четырехсторонность», указывать на что-либо опытное? Предположим, вы занимаетесь строевой подготовкой и постоянно слышите команду: «Построиться по четыре». Вы можете, если питаете любовь к абстрактным словам, поразмышлять, что «Четырехсторонность заметна при строевой подготовке». Это означает: «При строевой подготовке имеется много ситуаций, в словесном описании которых естественно использовать слово "четыре"». Мы можем определить «Четырехсторонность» как «то свойство пропозициональной функции, которое делает функцию истинной в точности для четырех значений ее переменной». В таком случае мы должны спросить: откуда мы знаем, что бессмысленно

1 Т. е. суждением. — Прим. перев.

195

Значимость предложений

полагать, будто бы свойство пропозициональной функции может пить? Трудно, хотя и не очень трудно, сформулировать такие правила синтаксиса, которые обеспечат, при заданном значении отдельных слов, значимость каждой комбинации слов, построенной в соответствии с названными правилами, и наоборот, каждая значимая комбинация слов при этом будет подчиняться сформулированным правилам. Такая работа фактически уже проделана логиками, хотя, возможно, и не полностью, но со значительной степенью адекватности. Но проделанная работа вызывает беспокойство, по крайней мере частичное, у непредвзятого человека. Мы не можем оставаться удовлетворенными нашими правилами значимости, пока не увидим какие-либо основания для них, а это требует, чтобы мы установили, что же словесная форма означивает, когда она значима.

Можно поставить вопрос в следующей форме: «что мы полагаем, когда полагаем нечто?» Давайте рассмотрим иллюстрацию. На некоторой каменоломне ежедневно в двенадцать часов производятся большие взрывные работы. Сигнал освободить территорию дается горном; также привлекаются люди с красными флажками, располагающиеся в зоне работ на дорогах и тропинках. Если вы спросите их, почему они там находятся, они скажут «потому что здесь предполагается взрыв». Взрывники, которые слышат горн, окрестные жители, видящие красный флаг, и случайный прохожий, которому нужно сказать словами, все в конце концов полагают одно и то же суждение, именно то, которое выражено словами «здесь предполагается взрыв». Но, возможно, только случайный прохожий и его информатор воплощают данное мнение в словах; для других горн и красный флаг служат целям языка и вызывают соответствующие поступки, не требующие никаких языковых посредников.

Горн и флаг можно считать языком, поскольку их цель — сообщать информацию. Но подходящий предмет может сообщать очень похожую информацию, не будучи языком, поскольку инструктаж не является ее целью. Гильза от взрывного патрона, горн и флаг могут подобным образом причинно обусловливать мнение, не тре-

196

Значимость предложений

буя слов. Когда большое число людей все вместе полагают, что предстоит взрыв, что у них общее? Определенное состояние напряженности, которое проходит после взрыва, но если их мнение было ложным, состояние будет продолжаться некоторое время, а затем сменится удивлением. Состояние напряженности может быть названо «ожиданием»; но трудность возникает в связи (а) со взрывом или его отсутствием, (Ь) с чем-то, что, не претендуя на точность, назовем «идеей» взрыва. Очевидно, что одно дело ожидать взрыва, другое дело ожидать прибытия поезда. В этих ситуациях общим является чувство ожидания, но они отличаются как события, которые изменят чувство ожиданиях на равнодушие или удивление. Поэтому чувство ожидания не может быть единственным фактором, который конституирует состояние личности, чего-то ожидающей. Если бы дело обстояло так, то любое событие удовлетворило бы его ожидание, в то время как фактически только событие определенного рода сделает это. Возможно, однако, ситуация в целом может быть объяснена психологически? Каждый, кто ожидает, что сверкнет молния, руководствуется ощущением своих глаз, а ожидание раскатов грома включает в себя нечто подобное в связи с ушами. Можно сказать поэтому, что ожидание доступного чувствам феномена состоит в состоянии восприимчивости соответствующих органов чувств. Но существуют ощущения, связанные с указанным состоянием восприимчивости, и эти чувства можно считать такими, которые образуют ментальную часть ожидания. Могло бы показаться в этой связи, что то, в чем проявляется общность большого числа людей, каждый из которых убежден в том, что выражается словами: «Сейчас здесь послышится звук взрыва» — это состояние напряженности, связанное с соответствующими органами чувств, психологическое состояние этих органов и ощущения, сопутствующие такому состоянию. То же самое можно сказать о фразах: «Неподалеку сейчас засверкает молния» или «здесь сейчас запахнет комнатой, полной хорьков». Но все это весьма выразительные события, и все они ожидаются в самом непосредственном будущем. Когда я полагаю что-нибудь менее захватывающее: что в завтрашней «Тайме» будет помещено предсказание пого-