Бертран Рассел (стр. 63 )

332

Истина и верификация

принцип Юма: «ни одной идеи без предшествующего впечатления» — безусловно применяется к изучению значения объектных слов. Если наше предыдущее обсуждение было правильным, его выводы приложимы также и к логическим словам; «нет» должно получать свое значение из опыта отказов, «или» — из опытов нерешительности. Таким образом, ни одно важное слово в нашем словаре не может иметь значение, несвязанное с опытом. Действительно, любое слово, которое я в состоянии понимать, обладает значением, производным из моего опыта.

По поводу значимости: она выходит за пределы моего личного опыта, как бы я ни получал информацию; она выходит за пределы опыта всего человечества в работе с фиктивными сущностями. Мы сталкиваемся на опыте с «Гамлетом», но не с Гамлетом; тем не менее наши эмоции при чтении пьесы позволяют иметь дело с Гамлетом, а не с «Гамлетом». «Гамлет» — это слово из шести букв; этот факт представляет небольшой интерес, и определенно слово нельзя убить вынутым из ножен кинжалом. Таким образом, пьеса «Гамлет» целиком состоит из ложных суждений, выходящих за пределы опыта, но которые, без сомнения, являются значимыми, поскольку могут вызывать душевные волнения. Когда я говорю, что наши эмоции относятся к Гамлету, а не к «Гамлету», я должен ослабить данное высказывание: реально наши эмоции не относятся к чему-то, но мы думаем, что они относятся к человеку по имени «Гамлет». Суждения в пьесе являются ложными, поскольку нет такого человека; они значимы, поскольку мы знаем из опыта сочетание звуков «Гамлет», значение «имени» и значение «человека». Фундаментальной ложностью в пьесе является суждение, что сочетание звуков «Гамлет» является именем. (Предположим, что никто не делает неуместного замечания, что, возможно, когда-то жил датский принц по имени «Гамлет».)

Наши эмоции, связанные с Гамлетом, не включают веру. Но эмоции, дополненные верой, могут возникать при весьма сходных обстоятельствах. Святая Вероника обязана своим вымышленным существованием словесному недоразумению, но от этого не стала меньшим объектом поклонения. В том же духе римляне почитали

333

Истина и верификация

Ромула, китайцы — Яо и Шуи, а британцы — короля Артура, хотя все эти заслуживающие поклонения личности являются литературным вымыслом.

Мы видели в главе XIV, что мнение, такое как «вам жарко», включает в его полном выражении переменную. Можем ли мы сказать, что каждое мое мнение, которое выходит за рамки моего личного опыта, включает по крайней мере одну переменную? Давайте рассмотрим пример, настолько неблагоприятный, насколько это возможно, для данной гипотезы. Предположим, мы с приятелем стоим и разглядываем толпу людей. Мой приятель говорит: «Вон там Джонс». Я верю ему, но не могу видеть Джонса, который, как я предполагаю, известен как мне, так и моему другу. Я предположу, что мой друг и я придаем одно и то же значение слову «Джонс»; к счастью, здесь нет необходимости обсуждать, что представляет собой это значение. Слово «там» является для наших целей решающим. Оно использовано моим приятелем как собственное имя для определенного зрительного направления. (Мы уже обсудили в главе VII тот смысл, в котором «там», как эгоцентрическая подробность, может рассматриваться в качестве собственного имени.) Мой приятель может пояснить слово «там», указав направление; это позволит мне приблизительно определить, какое направление он называет «там». Но что бы он ни делал или говорил, слово «там» для меня не является собственным именем — оно всего лишь более или менее смутное описание. Если я вижу Джонса, я могу сказать: «Да, вон он там». В таком случае я произношу суждение, которое не могло быть сообщено мне высказыванием моего приятеля. Услышанное мной слово «там», как оно было использовано моим приятелем, для меня означает всего лишь «где-т о в границах определенного района» и, таким образом, использует переменную.

Давайте попытаемся определить слово «опыт», которое часто употребляется крайне неопределенно. Оно имеет различные, хотя и взаимосвязанные значения в различных контекстах. Давайте начнем с лингвистического определения.

Лингвистически слово обладает значением, которое лежит в области «опыта», если для него имеется остенсивное определение.

334

Истина и верификация

Слово «Гамлет» не обладает значением в области опыта, поскольку я не могу указать на Гамлета. Но слово «Гамлет» обладает значением, которое лежит в области опыта, поскольку оно означает слово «Гамлет», на которое я могу указать. Когда для слова имеется ос-тенсивное определение, мы будем звать его «слово-опыт». К таким словам принадлежат все подлинные собственные имена, весь аппарат предикатов и отношений, не имеющих словарных определений, а также небольшое число логических слов, выражающих такие состояния разума, как отказ и неуверенность.

Предложенное определение является удовлетворительным, пока мы имеем дело с языком, но для других сфер оно слишком узкое. Понимание слов с помощью остенсивного определения является одним из видов привычки, и «опыт» может, при некоторых употреблениях этого слова, отождествляться с «привычкой». Или, рассуждая более точно, мы можем сказать, что различие между событием, которое устанавливается на «опыте», и тем, которое просто происходит, состоит в том, что только первое из них способствует выработке привычки.

Предложенное определение обладает как достоинствами, так и недостатками. Чтобы разобраться, в чем они заключаются, мы должны вспомнить, что главная проблема, с которой мы имеем дело, заключается в следующем: можем ли мы обладать знанием, с которым не сталкиваемся на опыте и чтобы сформулировать этот вопрос точно, мы ищем определение «опыта». Каждый согласится, что применимость понятия «опыт» ограничена применимостью в отношении животных и, возможно, растений, но определенно не имеет отношения к неживой природе. Если спросить людей о различии человека и камня, то большинство из них, вероятно, ответили бы, что человек обладает «сознанием», а камень — нет. Они, возможно, признали бы, что собака обладает «сознанием», но высказали бы сомнение по поводу устрицы. Если спросить, что они имеют в виду под «сознанием», они бы затруднились ответить, и, возможно, в конце концов сказали бы, что они имеют в виду «осведомленность о том, что происходит с нами». Это привело бы нас к обсуждению восприятия и его отношения к знанию. Люди не го-

335

Истина и верификация

ворят, что термометр «осознает» температуру или что то же делает гальванометр в отношении электрического тока. Итак, мы находим, что «осведомленность», как общеупотребительный термин, включает в какой-то мере природу памяти, и то, что связано в этом случае с памятью, можно отождествить с привычкой. В любом случае привычка — то, в чем главное различие между животными и неодушевленной природой.

Возвращаясь к нашему определению «опыта», мы можем заметить, что событие, о котором мы говорим, что «узнаем его по опыту», может продолжать оказывать действие после прекращения опыта, в то время как действие события, которое просто происходит, исчерпывается временем его существования. Однако как это устанавливается, не вполне ясно. Каждое событие обладает косвенным действием по окончании времени своего существования, и ни одно событие не обладает прямым действием кроме как в момент, когда оно происходит. «Привычка» является понятием, которое занимает промежуточное положение между полным невежеством и полным знанием. Можно предположить, что если бы наше знание было адекватным, поведение живых существ можно было бы свести к физике, а привычки сводились бы к мозговым явлениям, которые можно сравнить с руслами водных потоков. Путь, выбираемый водой, стекающей со склона горы, отличается от того, каким он был бы в случае, если бы перед этим не выпал дождь; в этом смысле каждая река может рассматриваться как воплощение привычки. Тем не менее, поскольку мы в состоянии понять влияние каждого выпадания осадков на углубление русла, у нас нет причин использовать понятие привычки в подобных случаях. Если мы обладаем сходным знанием мозга, можно предположить, что мы так же можем обойтись без понятия привычки при объяснении поведения животных. Но это возможно только в том же смысле, в каком закон гравитации позволяет нам обходиться без законов Кеплера: привычка может дедуцироваться, а не постулироваться, и будучи дедуцированной, она проявляет себя как не вполне точный закон. Кеплер не смог бы объяснить, почему орбиты планет не являются в точности эллиптическими, и похожие ог-

336

Истина и верификация

раничения приложимы к тем теориям поведения животных, которые начинаются с закона привычки.

Однако при нынешнем состоянии наших знаний мы не можем избежать использования понятия привычки; лучшее, что мы можем сделать, это вспомнить, что «привычка» и все понятия, производные от него, обладают условным и приблизительным характером. Это понятие применяется, в частности, к памяти. Отвечающие требованиям физиология и психология выводили бы память так же, как ньютоновская механика дедуцировала законы Кеплера, как нечто приблизительно верное, но несущее в себе вычислимые и объяснимые неточности. Соответствующие действительности и ошибочные воспоминания должны подчиняться одним и тем же законам. Но все это — далекий идеал, а пока что мы должны достигать лучшего с понятиями, которые, как мы убеждены, являются условными и не совсем точными.

Я думаю, что с этими оговорками мы можем принять точку зрения, согласно которой о событии говорят как об «опытном» тогда, когда оно, или последовательность сходных событий приводят к возникновению привычки. В соответствии с данным определением можно заметить, что каждое припоминаемое событие является опытным. Однако событие может быть опытным и не припоминаться. Я мог бы знать по опыту, что огонь жжет, не будучи в состоянии вспомнить ни одного случая, когда я испытал чувство жжения. В этом случае происшествие, когда я пострадал от огня, было ранее известно по опыту, но не с хранилось в моей памяти.

Давайте теперь, прежде всего, попытаемся сформулировать в безусловной форме отношение эмпирического знания к опыту, как оно выглядит после наших обсуждений. Когда это будет сделано, мы сможем перейти к защите нашей точки зрения от других философов.