Мартин Хайдеггер Немецкий идеализм (фихте, шеллинг, гегель) и философская проблематика современности (стр. 23 )

Все, что вообще есть и о чем как о сущем можно вести речь, подпадает под это понятие. NB: и мы слышали, что основная категория сущего — а именно нахождение в основе — есть subiectum в исконном значении, субстанция.

Сохраняется исконно самопонятное направление на предлежащее (auf das Vorliegende). Это направление определяет пределы возможной связи сущего; эта связь через иерархию субстанций и последовательный вывод одной субстанции из другой определяет высшую субстанцию. Отношение конечных субстанций к этой субстанции различно, и здесь — где речь идет только об основной структуре системы и ее основании — не существенно. Вид и направление познания. (Где и как вообще должно и можно поставить вопрос о сущем в целом.)

Критический подход: ксЯнейн, отделять, обособлять, различать между...; выбирать и принимать решение...; одно отвергать, другое удерживать, т. е. не просто принимать, но принимать через различение, проверку и в этой проверке выносить решение об основаниях. Быть критически настроенным в системе метафизики — значит не просто придерживаться дпкеί, не держаться простой видимости, какой бы самопонятной и естественной она ни казалась, но, проводя различие, испытывать: что? То, что просто и безусловно принимается в соображение как данное достаточное основание единства для структуры сущего в целом. (Вид познавания.)

Однако со времен Декарта новейшая философия считает — насколько правильно, вопрос открытый — что прямое доверие к якобы достоверному познанию вещей оказывается потрясенным (онтически). Ясно, что в смысле безусловной несомненности дано только Я (ego), но это Я как «Я мыслю» теперь есть то, что, будучи в целом сущего, пред-ставляет (vor-stellt). Так представляя, оно охватывает возможное целое сущего — то, что доступно в познании. (Декарт: сомнение, подверженное сомнению сущее, res cogitans. Кант: настоящая критика, т. е. в позитивном смысле — право и необходимость исходить из «Я», «сознания».)

Таким образом, «критически» предлагающиеся пределы — это само Я и первая и высшая инстанция обоснования, причем не какая-то, не принятая произвольно, но границы и основание возможной системы, которая в первую очередь полагается через критическую проверку.

Следовательно, ego — это субъект, причем абсолютный субъект, высший, далее не подлежащий никакому обоснованию. «В том и заключается сущность критической философии, что в ней устанавливается некое абсолютное Я как нечто совершенно безусловное и ничем более высоким не определимое; и если эта философия делает последовательные выводы из этого основоположения, она становится наукоучением. Напротив, догматична та философия, которая нечто приравнивает и противопоставляет самому Я в себе; это происходит в долженствующем занимать более высокое место понятии вещи (Ens), которое вместе с тем совершенно произвольно рассматривается как безусловно высшее понятие. В критической системе вещь есть то, что полагается в Я, в догматической же она есть то, в чем полагается само Я. Критицизм имманентен потому, что он все полагает в Я, догматизм же трансцендентен, потому что он выходит за пределы Я. Поскольку догматизм может быть последователен, наиболее последовательным его продуктом является спинозизм» (I, 119f). Тем самым одновременно выявляется суть различия и намечается направление дискуссии.

В критической системе (критицизм): вещь, вещи, вещность полагаются в Я, они принадлежат области Я. Я все объемлет и охватывает. Эта система исходит из Я и остается в нем, так что все сущее воспринимается как пребывающее внутри Я, имманентное ему. — Неясно: онтическая или онтологическая имманентность. (Критицизм: сущее положено в Я. — Здесь обоснование убеждения: приходить от факта к полаганию!)

Догматизм наивен, некритичен по отношению к сущему, к вещам, т. е. с точки зрения критицизма он выходит за пределы Я, он трансцендентен. Само Я есть нечто такое, что полагается в вещи, т. е. среди вещей. (Догматизм: Я положено в сущее. — При этом — слепая ссылка на факты.) Высшее проявление догматизма — Спиноза, хотя и появившийся после Декарта и определенный им, еще докритическая и собственно догматическая система, которая в каком-то смысле уже могла сформироваться в противоположность «критицизму»; прообраз систематики вообще.

Но почему принимается решение в пользу критицизма? Ведь кажется, что у того и другого — одинаковые права, один исключает другого, и над обоими нет никакой высшей инстанции. Почему критицизм предпочтительнее? Основной замысел: система, абсолютное обоснование! Критицизм недвусмысленно задает вопрос об основании и возвращается к нему, причем к основанию абсолютно достоверному, к тому, что делает возможным всякое обоснование. (Тезис: это не означает одну только ссылку на сущее, но оно само как основывающее и обосновывающее! Но каким образом?)

Догматизм: хотя здесь тоже — целое и основание, но догматизм не спрашивает: почему ens, почему вещь есть высшее? Никакого основания тому больше не приводится, в то время как «Я» есть то, что в самом себе безусловно понятно; оно есть то, в чем все может рассматриваться. В своем стремлении отыскать безусловно первое единство догматизм «должен был бы остановиться на единстве, данном ему в сознании, и не имел бы надобности выдумывать еще какое-то высшее единство, так как его к этому ничто не вынуждало» (I, 121). (Здесь — совершенно декартовская позиция: уже данное сознание как таковое и его имманентные содержания; никуда не продвигаться, оставаться при том, что есть!)

Тем самым охарактеризована принципиальная позиция наукоучения, поскольку оно понимает себя как подлинную систему критической философии. Намечено основное направление ее проблематики, но тем не менее не целое. Только в дальнейшем можно увидеть, как подробнее определяется эта позиция. Конечность.

е) Третья основная категория

Все эти рассуждения относятся к § 3, к третьему основоположению, которым совершается переход к изложению наукоучения. В представлении первого и второго основоположения одновременно были выявлены соответствующие категории: реальность и негация, что-бытие и не-бытие. Точно так же теперь выявляется третья категория.

Речь идет об основной форме полагания, о частичном, делимом полагании, т. е. не просто [полагать] нечто или не [полагать] нечто, но ограничить одно через другое. Это ограничение в первую очередь дает определение, determinatio (у Гегеля определенность иная!). Итак, согласно сказанному ранее: две первые категории и эта третья, предполагающая умаление: только в ней — настоящее действие определения, в противном случае — лишь изолированная абстракция.

§ 12. Более четкое выявление предмета разбирательства

с немецким идеализмом, сделанное в связи с возражением

на критику Георгом Мишем «Бытия и времени»123

Прежде чем, отталкиваясь от истолкования первой части «Наукоучения», т. е. от рассмотрения основоположений, мы перейдем к обзору дальнейших конкретных проблем, мы хотим акцентировать внимание на том, что будет предметом нашей полемики с Фихте и немецким идеализмом вообще.124

Ведь как раз в соотнесении с этим решающим начинанием и самохарактеристикой Фихте можно яснее всего определить перспективы упомянутого необходимого разбирательства. Мы уже имеем некоторые указания, но не имеем целостной картины.

Итак, разбирательство в той перспективе, которую очерчивает первая часть данного лекционного курса: проблема метафизики и вопрос о человеке. В ходе очерчивания границ этого дискуссионного поля одновременно становится определимой и сегодняшняя проблематика, она позволяет себя обозначить. NB: не двигаться в сторону какой-то новой, откуда-то взятой прочной точки зрения и с ее высоты опрокидывать все прочие, возникшие раньше, но — коль скоро на то есть основания — развертывать необходимую проблематику, возникающую из основного события самой метафизики: прежде всего развертывать именно проблематику, а не превозносить ясную как солнце, позицию, годную на вечные времена. Проблема — вот то решающее, из чего возникает понимание существенного; никакого мертвого знания или нового мнения.

А теперь сравним: Георг Миш, «Философия жизни и феноменология».125 В этом месте и в этом контексте мы не даем встречной критики: для этого понадобилось бы обратиться к тем методическим вопросам, которых я намеренно не касался в первой части «Бытия и времени». Тем не менее дискуссия, поднятая Мишем, касается целого ряда центральных проблем, требующих обсуждения, которое может стать полезным для всего в целом. (Логика или онтология. Кантова трансцендентальная логика «онтология»! Никакого словопрения.)

Дискуссия, поднятая Мишем, особенно важна потому, что в ней делается попытка показать влияние дильтеевской позиции в целом и включить ее голос в полифонию сегодняшней проблематики.

Моя положительная оценка Дильтея остается для меня несомненной, причем настолько, что некоторым она кажется слишком завышенной. В самом деле, я оценивал его в контексте того, к чему стремился он сам, хотя и будучи весьма далеким от намеченного. Но даже то, к чему он стремился, оказывается принципиально недостаточным для постановки проблемы в целом. Здесь дает о себе знать та противоположность, которая теперь и приводит к полемике.

Правда, сам того не сознавая, Миш, должно быть, уже в самом решающем отказался от позиции Дильтея, чтобы вообще заставить его полемизировать с моей проблематикой! Это так, когда он говорит о «метафизической черте» в моих изысканиях.126 Ведь как раз это — самое темное в работе Дильтея: понятие метафизики (мировоззрение), Конт, позитивизм, так что обычно Дильтей смотрит на вещи по-другому.

Вспомним: проблемное понятие метафизики: познание бытия как такового и в его целом. Это проблема, потому что бытие и познание проблематичны, но тем не менее задача остается. Остается не потому, что ее поставили Платон и Аристотель и она остается в истории философии: наоборот, она заявила о себе потому, что принадлежит «природе человека».

Но коль скоро это — задача, понять ее как таковую можно только тогда, когда она развернута исходным образом; ὂv ᾗ ὄv — бытийный вопрос, понимание бытия. Понимание бытия есть основное условие возможности экзистенции: это понимание — не нечто взятое наугад и появляющееся только потому, что, говоря о чем-нибудь, мы в этом предложении употребляем слово «есть», но как раз наоборот: мы так говорим лишь потому, что даже молча уже понимаем бытие и даже не могли бы и молчать, если бы его не понимали.