Мартин Хайдеггер Немецкий идеализм (фихте, шеллинг, гегель) и философская проблематика современности (стр. 4 )

Но о чем это говорит? О том, что антропология — это не просто познание человека и его отношения к целому: она сама стремится стать принципом всякого познания. Получается, что нечто познано только тогда, когда оно разъясняется психологически, или истолковывается психоаналитически.

Все, что происходит, больше не может происходить для и ради себя самого и, таким образом, больше не принадлежит себе самому: все, что происходит, уже о-хвачено (um-faЯt) незримыми щупальцами антропологического толкования. Все, что происходит, уже заранее воспринимается в аспекте такого вопроса: из какой установки это появляется? Какие неосознанные инстинкты играют в этом существенную роль? При каком стечении душевных обстоятельств это возникло и возможно? Правильно понятое психологическое разъяснение — это не нечто последующее: на самом деле психологическая перспектива предшествует всему; она уже определяет, что нас затрагивает и как вообще это происходит. Все вещи есть только тогда и имеют действительность лишь в том случае, когда они добыты путем этого антропологического познавания.

В конечном счете тяга к антропологии — это, в конце концов, вообще стремление решать, чту действительно есть, а чего нет; чту означает действительность и бытие, а тем самым — решать и о том, чту означает истина.

Именно это и пробивается в такой тревожной тенденции — событие, от которого не может ускользнуть никто из нас, что, правда, не означает, что мы просто предоставлены ему, хотя какой-нибудь ученой программой эту тенденцию не остановишь и уж тем более не преодолеешь.

Но поскольку тем самым это тяготение к антропологии стремится нормативно определить целое человеческого вот-бытия вместе с целым сущего, мы называем его основной философской тенденцией.4

Тенденция к антропологии и она сама — это не некое вѐдение о чем-то, не какая-то область знания, не практическое познание человека и не нечто такое, что как-то по-особому акцентирует человека: это все вместе. Это основной способ существования, в котором сегодня движется человеческое вот-бытие, это способ существовать, почву и беспочвенность которого, его возможности и воздействия мы можем увидеть и уловить только издалека.

Кроме того, эта тенденция окончательно не обозначена. Никакая эпоха не знала о человеке так много столь разнообразного, как сегодняшняя. Никакая так проникновенно и пленительно не излагала эти знания. Никакая эпоха не могла разработать и сообщить их так легко и быстро. Ни от какой эпохи человек не был так мало сокрыт, как от сегодняшней.

И все-таки: никакая так мало не знала о том, что такое человек. Ни для какой он не стал так проблематичен, как для нашей. Ведь проблематичность его заключается не только и не в первую очередь в том, что у нас нет существенного и действенного ответа на вопрос, что такое человек: чудовищная, хотя и не распознанная острота всей этой проблематичности заключена в том, что мы даже не знаем, как надо спрашивать о человеке.

В охарактеризованной нами основной тенденции сокрыта и эта глубокая неуверенность как таковая. Все остается связанным с человеком, и одновременно все сказанное о нем есть выхолащивание его существа. Поэтому получается так, что всякий появляющийся ответ на какой-то миг — по причине его новизны — кажется правильным, а на следующий день уступает место другому. Беспокойство, с которым подхватываются ответы, и тут же неспособность сохранить их как существенные проистекают из самой сути этой тенденции. Поскольку психологическое разъяснение призвано к тому, чтобы стать первым и последним, каждый ответ на вопрос о природе человека сразу и потом дается в психологическом ключе. Его воспринимают в контексте определенных душевных установок и неосознанных влечений. Тем самым такой ответ уже внутренне бессилен.

Эта основная тенденция совсем не допускает, чтобы что-либо обладало своим собственным весом, и тем более — вопросы о существе самого человека и ответы на них, т. е. все то, куда влечет она сама — это чудовище, пожирающее самое себя. Всё лишь какое-то время скользит по поверхности вместе с чем-то другим.

Только тогда, когда мы поймем, что эта основная тенденция и ее власть как раз и ведут к растерянности, — только тогда мы уловим в ней нечто существенное.

Но, может быть, все это — лишь суматошное и жалкое неистовство, которое где-нибудь и когда-нибудь исчезнет само? Быть может, это нечто такое, что созрело для того, чтобы быть похороненным? Нет. С тем, что вот так совершается у самих корней человеческого существования, нельзя покончить какой-нибудь культурной критикой или заболтать и устранить философией культуры.5 Это фундаментальное событие таково, что оно не вмещается в такие рамки: все неогуманистические программы, почерпнутые из древности или откуда-нибудь еще, оказываются несостоятельными, да и должны оставаться такими, потому что ничего подобного наша история еще не знала. Но — и это самое тревожное — данная фундаментальная тенденция сама обнаруживает беспокойство, неспособное ощутить тот вес, который она имеет.

С другой стороны, нельзя не заметить, что эта тенденция вносит свой недвусмысленный вклад в определение сегодняшней философии, выражающийся в том, что философия хлопочет вокруг антропологии и потому стремится развить философскую антропологию.

с) Идея философской антропологии

Из всего, что было сказано о тяготении к антропологии, легко понять, что такая философская антропология — не просто новая дисциплина рядом с прежними: логикой, этикой, эстетикой, философией религии; поскольку все действительное сразу же соотносится с человеком, философия человека, философская антропология должна, словно в некую емкость, вбирать в себя все прочие философские проблемы. Философская антропология как основная дисциплина философии.6

Какой вывод мы делаем отсюда? Прежде всего тот, что философия должна усваивать все существенные вопросы, связанные с человеком. Доводится ли тогда охарактеризованная тенденция к антропологии до уровня себя самой? Или эта философская антропология — лишь показатель того, сколь темной остается названная основная тенденция? Может ли эта фундаментальная тенденция заявить о себе в своем решающем? Заявить до такой степени, чтобы определять фундаментальное событие вот-бытия, т. е. определять вот-бытие в его философствовании? Иными словами, тогда ли мы правильно понимаем основную философскую тенденцию к антропологии, когда воспринимаем ее в виде формирующейся сегодня философской антропологии? И может ли она служить нам путеводной нитью в нашем разбирательстве с немецким идеализмом?

Мы даже не будем спрашивать, чего достигает эта философская антропология, и в каком положении она находится по отношению к названной основной тенденции: прежде всего спросим об ее идее, и о том, может ли она как таковая стать основной философской дисциплиной.

Итак, что же это такое: философская антропология? Достаточно ли определена ее идея, чтобы как таковая и в своем осуществлении она могла просветить нас в решающем? Достаточно ли она исходна, чтобы действовать как средоточие философии? Или идея философской антропологии обнаруживает неизбежную неопределенность и внутренние границы?

Возражение: с какой стати сегодня устраивать так много шума по поводу философской антропологии? Разве антропология не присутствовала в философии и раньше? Разве всякое философствование не должно беспокоиться и о человеке? Да, антропология всегда есть в философии — так же, как и теология. Да, теологическая антропология не могла не оказывать серьезного влияния на философию, хотя и последняя в свою очередь сказывалась на первой.

Однако дело вот в чем: антропология в философии еще не означает философской антропологии как основной дисциплины. И с другой стороны: ее идея не является залогом того, что она принимает тенденцию к антропологии и тем самым служит ей, т. е. доводит это событие до его подлинных возможностей.

И наконец: антропология в философии уже была раньше; это «уже» все нивелирует.

Ведь совсем нельзя быть так уж уверенными в том, что мы поняли, как раньше обстояли дела с антропологией в философии. И вопрос о человеке в философии — не обязательно «только» антропология!

От того, что сегодня все на свете делают набросок антропологии, проблема все-таки не решена. Или решена — тем, что лишена всего существенного.

Идея философской антропологии, ее неопределенность и ее границы. — Антропология, разъясненная в общих чертах. Эмпирическая7 антропология, конечно же, с примечательными обсуждениями,8 мотивами и намерениями:9 смесь самых разнообразных способов рассмотрения, удерживаемых вместе только самим предметом, который [понимается] очень общо (все, что касается человека).10 Теперь: философская антропология: а) ее неопределенность; b) ее внутренние границы.11

Философская антропология не может быть основной дисциплиной философии; она не может ни быть однозначно определенной из понятия философии, ни определять проблемы самой философии, что ей следовало бы делать именно как основной дисциплине.

Она вырастает из охарактеризованной основной философской тенденции, является ее продуктом, чем-то таким, что та как бы рождает, но что, будучи ее единичным результатом, именно поэтому не выражает всей ее сущностной полноты.

Однако речь идет не только о том, можно ли и как именно можно выразить эту тенденцию, чтобы мы ее действительно поняли, но и о том, чтобы она пришла к своему существенному результату в самой философии, т. е. чтобы выяснилось, чту она может сделать для философствования и чего не может.

Недостаточно на основании этой тенденции просто ставить человека в центр внимания и все пропускать через него — необходимо обратное: он сам должен существенным образом войти в это событие, т. е. овладеть им.

Но если эта фундаментальная тенденция должна наставить нас, если нам надо каким-то невысказанным и непознанным образом найти в ней проблемы, тогда мы не можем отправляться в путь через философскую антропологию. Но как тогда черпать существенное из самой этой тенденции? Для этого необходимо, чтобы мы воспринимали ее в связи со второй тенденцией, с которой она в уже связана в самой себе, и только обе они в их своеобразной, но темной соотнесенности выявят для нас ту фундаментальную проблему, разработка которой раскроет горизонт, в коем мы увидим философию немецкого идеализма.