Мартин Хайдеггер Немецкий идеализм (фихте, шеллинг, гегель) и философская проблематика современности (стр. 3 )

Задача в том, чтобы прежде всего прояснить обе тенденции как таковые и таким образом содействовать разъяснению их собственной природы. При этом каждый раз сам собой встает вопрос об их взаимосвязи. Следовательно, ее тоже надо схватить как проблему и выяснить, может ли целое принципиальной философской проблематики, раскрытое таким образом, заранее пролить свет на философствование немецкого идеализма, дабы мы тем самым смогли усмотреть цели и пути Фихте, Гегеля и Шеллинга. Эти пути нам надо будет постараться пройти во II части, чтобы встретиться с ними для философского диалога.

В соответствии со сказанным первая часть нашего лекционного курса делится на три части:

A. Прояснение тенденции к антропологии.

B. Прояснение тенденции к метафизике.

C. Проблема исходного единства обеих тенденций в существе самой философии.

§ 2. Прояснение тенденции к антропологии

а) Антропология как дисциплина

Антропология — это «человековедение», и термин образован так же, как «зоология», наука о животных. Это наименование охватывает все, что можно разузнать о человеке. Его можно рассматривать как вид живого существа, как вид животного. Тогда антропология вместе с зоологией и ботаникой попадают в один класс. И сегодня еще есть антропология, которой занимаются в контексте анатомии и истории телесного развития человека; такая антропология в своей работе пересекается с теорией рас.

Правда, уже здесь обнаруживается узость этой соматической антропологии, ориентированной на тело. Природа человека не исчерпывается его телесностью. Если предметом исследования становится нечто вроде тела, тогда организация живого тела становится таким сущим, которое мы называем живым (das Lebendiges). Чисто материальная вещь хотя и характеризуется определенной упорядоченностью своих частей, а также игрой его сил и движений, но все-таки отличается от организации, которая приводит к тому, что какая-нибудь вещь имеет органы. У камня органов нет (например, какое-нибудь углубление).

Принцип организации материальной вещи до уровня тела, которое живет, т. е. принадлежит к единству всего живого, с давних пор называют «душой», шхчЮ, anima. Одушевленное (das Animalische), биологическое. Физиология и биология человека принадлежат антропологии. Но подобно тому как в соматической антропологии содержится намек на антропологию биологическую, эта последняя указывает на другую, более высокую ступень. Ведь шхчЮ, душа означает не только жизненное начало, но и animus, mens, означает то, что Кант называет словом Gemьt: дух (der Geist)2.

Биология человека отсылает к психологии. Жизнь, душа, дух: соматическая, биологическая, психологическая антропология. Богатое поле имеющихся фактов и взаимосвязей, которые надо раскрыть. Теоретическое познание имеющегося сущего — это научный, а точнее — эмпирический опыт.3 Эмпирическая антропология: имеющаяся природа человека — так, как она есть, со всем многообразием, в котором она обнаруживается. (Эмпирическая антропология: долгое время хотя и взаимосоотнесенное, но все-таки разделенное — в сравнении с сегодняшним днем.)

Благодаря интенсивному исследованию этих областей, но также в силу более существенных причин эти обособленные дисциплины подводят к единой постановке вопроса, охватывающей всю полноту того, что есть человек. Сегодня биология и психология — уже нечто единое, и природа их исходного единства — одна из живых проблем. Правда, во всяком научном познании энергия вопрошания и исследования возникает не только и не в первую очередь потому, что рассматриваемый предмет как-то особенно интересен; интересен он лишь по той причине, что (независимо от того, познан ли он или нет, доступен или недоступен) с самого начала пробудил интерес, которому только и служит наука.

Эмпирическая антропология как научное исследование — это действие человека, то стремление познать, предметом которого является сам человек. Предмет антропологии в первейшем смысле — это такой предмет, по отношению к которому наука проявляет интерес, поскольку человек не может быть безразличен себе самому, причем в соответствии с его существом. Ведь даже тот, кто равнодушен по отношению к самому себе, может быть таковым лишь потому, что пренебрегает собой. Эта не-забота о себе — не ничто, а вполне определенная позиция. Человек все равно проявляет интерес к своему существу самому по себе — так или иначе. Но чем это объясняется? В общем и целом тем, что человек существует только так, что ему при этом — а точнее говоря, при его таком-то и таком-то бытии — всегда надо что-то решать; он всегда на что-то решается. Он всегда уже куда-то попал и либо заполняет это «куда-то», либо оставляет пустым.

Когда психология исследует, например, воление человека, его стремление, состояния души, аффекты и страсти, она выявляет определенные взаимосвязи и те законы, по которым все это протекает. При этом человек с самого начала воспринимается как совокупность душевных наличий. Они суть то, что имеется, — так же, как кровь и желудочные соки.

Следовательно, как бы соматическое, биологическое и психологическое исследование ни охватывало всего человека, как бы психология в научном смысле ни исследовала душевно умственное (seelisch Geistige), в ней все равно что-то не выражается, а именно то, чту же делает из себя тот или иной существующий человек как человек действующий, чту он может и должен из себя сделать. Описывается и разъясняется только факт свершения душевной жизни.

Таким образом, психология оставляет в стороне действительно существующего человека, и она должна это делать, если хочет достичь того, чего ищет. Но все то, от чего она отвлекается, тем не менее присутствует. Да, это то, что придает интерес всей психологии вообще и на что вся она, в конце концов, остается ориентированной.

Поэтому психология с необходимостью расширяется до характерологии, причем не только индивидов, но также групп и народов. Физиогномика и этнология одинаково нацелены на то, чтобы не просто говорить, как человек есть (расовые различия), но как он себя ведет, что может предпринять и что предпринимает.

Но тем самым понятие антропологии расширяется. Человековедение — это уже не просто скопление знаний о природе человека, но выработка такого знания о человеке, которое помогает понять поведение других людей; это вѐдение, содержащее высказывания, позволяющие судить о других людях; это даже сведение, которое могло бы давать указания о том, что вообще должны делать люди в своей жизни и что они в конечном счете могут. (Антропология, обращенная к действованию, — рсᾱойт, т. е. антропология в прагматическом отношении.)

Но даже этим дело не заканчивается. Ведь человек не просто изготавливает инструменты и оружие, не просто создает для себя технику: как раз этнологическое исследование показало, что существенно определяющим в существовании человека являются религиозные культы и обычаи, но не только этнология, а и все прочие науки о человеке должны были видеть, что в своем существовании он определен тем, что мы, сегодняшние, называем «мировоззрением». Таким образом, психология завершается психологией мировоззрения, т. е. выработкой окончательных основных позиций человека по отношению к самому себе, другим людям, а также миру в целом.

Если, как сегодня, тяготение к антропологии столь живо, то это не означает, что люди интересуются только психологией как развивающейся наукой: на самом деле по-настоящему живым оказывается вопрос самого человека — обращенный к самому себе, каким бы этот человек ни был.

Конечно, в сегодняшнем неспокойном интересе к характерологии и физиогномике, графологии, антропологий, психоанализу и типологии мировоззрений много простого любопытства, моды, жажды сенсаций. Но на одном только интересе такая жажда не удержалась бы. Ведь, вот так любопытствуя, на самом деле хочешь знать, как обстоит дело с тобой самим — и это стремление тем настойчивее, чем сильнее растерянность. Сама эта жажда своими корнями уходит в последнюю внутреннюю растерянность, хотя и совсем скрытую. Однако ей навстречу совсем по-особому спешит ежедневно увеличивающееся антропологическое знание, и в какой-то момент кажется, будто ответ на вопрос о том, чту есть и должен быть ты сам, получен.

Но если вот так, более или менее осознанно, ищешь себя и вопрошаешь о себе, тогда получается, что опять-таки не о себе как об этом обособленном человеке со всеми его свойствами: вопрос направлен как раз на то, чту есть человек в его отношении ко всему остальному, в его отношении к целому сущего, чту есть и должен быть человек в мире.

b) Антропология как основная философская тенденция

Теперь антропология — уже не наименование научной дисциплины (где психология — высшее): нет, выходя за эти пределы, она означает центральное, объемлющее и существенное познание. [Она исследует] не свойства вот этого особого живого существа под названием «человек», но бытие и время этого сущего, которое есть мы сами. (И только стремлением к этому познанию и обусловлены растущие хлопоты вокруг психологии и сравнительного человековедения.) Это познание ищут, стремясь к антропологии. И отсюда получается, что искомое познание требует больше того, что мы выявили прежде.

Но и тут мы еще не обнаружили того самобытного, что заключено в тяге к антропологии и что заставляет характеризовать ее как основную философскую тенденцию. Ведь в контексте всего уже сказанного получается, что это просто стремление, хотя и понятное, сделать — внутри всей полноты сущего — именно человека неким особым предметом познания и разъяснения.

Не жгучий вопрос о том, как обстоят дела с человеком, т. е. и не вопрос о том, каково его отношение к целому (das Ganze) действительности, не этот вопрос и не ответ на него властно проникают собою сегодняшнее человеческое событие: нет, именно потому, что вопрос о человеке более или менее осознанно и ясно как раз и есть вопрос центральный — именно поэтому наоборот все вопрошание о действительном — об истории, искусстве, природе — связано с человеком, т. е. с отношением человека к этим вещам.

В предельной формулировке это выглядит так: сегодняшнего человека больше не интересует сама природа и само произведение искусства: вместе со всем этим — причем не как-то мимоходом — его интересует соответствующее познание природы, причем именно в том смысле, что он спрашивает о психологии и типологии как раз этого познания, спрашивает о психологии и типологии именно этого отношения к хозяйству.