Мартин Хайдеггер Немецкий идеализм (фихте, шеллинг, гегель) и философская проблематика современности (стр. 7 )

Поэтому не случайно внутри движения к метафизике делаются попытки получить в упомянутом идеализме совет и наставление.27

Но вот что характерно: это возвращение к нему, или, скорее, его сегодняшнее обновление существенно определено стремлением преодолеть неокантианство, т. е. теоретико-познавательную ориентацию философии. Потому в этом свете видится и историческое движение от Канта до Гегеля. История философии от Канта до Гегеля должна обновиться в продвижении от Канта к Гегелю. Истину находят у Гегеля, и развитие философии от Канта к нему рассматривается с этой точки зрения (Кронер).

И в остальных обновлениях немецкого идеализма (Фихте и Шеллинг) отсутствует как раз решающее: они не вырастают из действительной метафизической нужды, т. е. из нужды самой метафизики. Сама метафизика под вопрос не ставится: она уже имеется как ответ, а вопрос только в том, на какую метафизику решиться.

В популярно-философских устремлениях действительной проблематики еще меньше, чем в этих попытках обновления: здесь с неслыханной наивностью и поверхностностью заодно предлагается и метафизика.

Тем не менее тенденцию, которая сама по себе больше, чем эти неизбежные наслоения, которые как появляются, так и исчезают, — саму тенденцию надо принимать всерьез. Открытость для познания сущего в целом. И для основной задачи — и [?] самой тенденции раздобыть достаточную прозрачность, т. е. в ней в первую очередь разбудить проблематику.

Но как? Не случайно была показана история развития именно этого слова («метафизика»), потому что оно наложило отпечаток и на дело и — более того — свело проблематику до уровня закосневшего школьного вопроса, извратила ответ и скрыла проблематику.

Какая [она]: что же, собственно, прорывается у Аристотеля в первой попытке, и как все это в себе должно стать настоящим философствованием. (Неоднократный Аристотелев вопрос. Каковы направления вопроса: ὂv ᾗ ὄv—иеЯпн? Может быть, они случайно соседствуют друг с другом или же они в себе необходимы и взаимопринадлежны? Но тогда на исконной основе. Аристотель: исход неизбежен, но предварителен.28)

Значит, возвращение к Аристотелю? Вместо кантианства и гегельянства — аристотелизм? Ни в коем случае. Уже потому нет, что Аристотель совсем не ставит проблему — проблему внутренней возможности, т. е. существа первой философии. Не ученые мнения Аристотеля, а скрытая основная проблема самой античной философии, но не потому, что она античная, а потому, что это — существенное начало. Теперь — не замешательство по поводу технического упорядочения сочинений, но замешательство по самому существу, замешательство собственно философствования. Следовательно, не решение и ответ, но проблема: основоположное познание сущего как такового в целом. Теперь «метафизика» — это обозначение упомянутого замешательства, но тут же — историографическое понятие.

е) Кантово основание метафизики

Нам надо снова завоевать Аристотеля и всю античную философию — в истолковании, с помощью той интерпретации, которая выросла из последующей истории метафизики. Проблема метафизики по своей возможности присутствует в античности, но там она не поставлена. Впервые это сделал Кант.

Правда, нельзя сразу увидеть, что это на самом деле так, и нельзя увидеть, как это было. Это не лежит на поверхности, и, как мы увидим, самое убедительное свидетельство тому — немецкий идеализм. Он не воспринял проблематику метафизики как таковой, но — с помощью того, что стало ясным для Канта при его основании метафизики — сам создал метафизику, причем в том смысле, который, правда, был определен и Кантом.

У Канта основание метафизики как таковой не лежало на поверхности: свидетельство тому — неокантианство последних пятидесяти лет, для которого самое существенное в Кантовом решении состояло в том, что он разрушил метафизику, устранил ее и на ее место поставил теорию познания.

Существенное Кантовой философии — как основания метафизики — не лежит на поверхности: его как таковое можно узнать только в том случае, если проблематика упомянутого основания сама разработана и уже понята.

Тогда, конечно, становится ясно, чего же, по существу, хотел Кант, хотя обнаруживаются и внутренние пределы его усилий, а также невозможность просто вернуться к Канту и пропагандировать новое кантианство.

Итак, еще раз в общих чертах: обновление философии прошлого ничего не даст, если прежде мы сами не разработали проблематику — вот тогда заговорит и та философия.

И тогда же, на примере Канта, мы глубже вникаем в то, чту же, собственно, значит основание метафизики. И тогда мы сталкиваемся с чем-то примечательным. Унаследованная метафизика: познание сущего в целом из чистого разума. Кантово основание: критика чистого разума, т. е. сущностное определение того, что же есть в самом себе наш конечный разум, и что он может, будучи таким конечным.

Основание метафизики, т. е. труд под названием «Критика чистого разума», завершается общим напоминанием о том, чту определяет чистый разум как таковой; в нем говорится об «основании для определения конечной цели чистого разума».29 Такой подход требует очертить то, что вообще определяет конечный разум, — определить то, о чем в нем как таковом идет речь.

«Все интересы моего разума [не некоего неопределенного = всеобщего разума вообще] (и спекулятивные, и практические) объединяются в следующих трех вопросах:

1. Что я могу знать?

2. Что я должен делать?

3. На что я могу надеяться?»30

Но эти три основные вопроса, которые разум в себе — сущностно — ставит, три вопроса, которые интересуют его, суть не что иное, как те три вопроса, которые лежат в основе трех дисциплин настоящей метафизики—в основе Metaphysica specialis: природа—свобода—бессмертие (блаженство, соединение с Богом); это вопросы, которые философия ставит «во всемирногражданском замысле».

Эта metaphysica specialis, будучи метафизикой в собственном смысле, есть подлинная «сфера» философии. В этом ключе Кант говорит во введении к своим лекциям по логике, где развивает понятие философии вообще (III раздел): «Сферу философии в этом всемирно-гражданском значении можно подвести под следующие вопросы:

1. Что я могу знать?

2. Что я должен делать?

3. На что я смею надеяться?

4. Что такое человек?»31

Теперь появляется четвертый вопрос. Причем не так, чтобы он просто следовал за тремя первыми, но: «В сущности все это можно было бы свести к антропологии, ибо три первых вопроса относятся к последнему».32 Итак, настоящая философия, metaphysica specialis и вместе с нею metaphysica generalis связаны с вопросом о том, что такое человек; следовательно, метафизика связана с антропологией. Стало быть: преимущество антропологии, причем не просто как признание факта: на самом деле, метафизика сводится к ней: основная дисциплина. 

К чистому разуму принадлежат: «могу», «должен», «смею», причем таким образом, что он, чистый разум, озабочен этими «могу», «должен» и «смею», и все это постоянно является для него глубочайшим вопросом.

Всякое «могу», которое спорно для себя, в себе самом остается конечным; его также определяет и «не могу». Всемогуществу не только не надо спрашивать, чту оно может и чего не может: на самом деле оно вообще не может задавать такой вопрос, т. е. спрашивать о том, чту оно может и, следовательно, чего не может. Всякое «должен» ставит перед задачами, которые не выполнены, т. е. ставит перед «еще нет». Что касается «смею», то оно вписано в определенный круг правомочия и неправомочия.

Разум, существенная черта которого — вот так спрашивать относительно самого себя, — это разум, конечный в самом себе; тот разум, который хочет убедиться в своей собственной конечности. Вопрос о том, чту есть разум, — это вопрос о его конечности, вопрос о природе конечности человека, благодаря которой человек только и может быть человеком.

Итак, сегодняшние хлопоты вокруг философской антропологии, к которой можно свести все вопросы, самым блестящим образом заявляют о своих правах, и теперь это так не только в общей философской антропологии, но и по самому определению этого понятия; и это произошло как раз благодаря Канту, а точнее — в ходе его основания метафизики.

Конечно, если придерживаться того, что Кант говорит, тогда все так и есть. И, значит, теперь все дело только в том, чтобы как следует воспринять этот стимул, придать ему единство с помощью разнообразных и богатых ответов на вопрос о существе человека и встроить в него основной вопрос метафизики. Правомочность вопроса о человеке доказана в его центральной необходимости; он поставлен, и нам надо лишь искать ответ на него.

Однако мы увидели, что идея философской антропологии в себе неопределенна и имеет внутренний предел, поскольку она все-таки должна определяться из философии, если мы действительно хотим узнать, что же это такое — философская антропология. И если настоящая философия — это метафизика, тогда антропология, по той простой причине, что она — антропология, совершенно не способна заложить основы метафизики. Но не только это принципиальное соображение заставляет задуматься, достаточно ли просто искать ответ на четвертый вопрос Канта и все сводить только к нему.

Если мы придерживаемся того, что говорит Кант, тогда это действительно так. Но ведь Кант не говорит, почему это так — он лишь говорит: «можно было бы» свести [все это к антропологии], но, стало быть, не нужно; значит, это троякое «сведение» — лишь некая возможная процедура, для которой нет никакой необходимости. Напрасно мы будем искать, где же Кант говорит об этой возможной роли антропологии. С нею дела обстоят своеобразно.

Но это еще не все: если мы придерживаемся того, чего в первую очередь и должно держаться философское разбирательство с философами, если придерживаемся того, что происходит в той или иной философии, а не того, о чем она говорит, тогда ситуация с тремя или четырьмя вопросами Канта все-таки остается совершенно самобытной.

Основополагающе: metaphysica generalis, сущностное определение онтологии, трансцендентальная философия. Трансцендентность: сущее уже налично, мы сами — посреди него, вверены чему-то.33 Как раскрыть это сущее, которое не есть мы сами? Вперед и через! Превзойти себя. Философствование о трансцендентности. Конечность человеческого субъекта.