Мартин Хайдеггер Немецкий идеализм (фихте, шеллинг, гегель) и философская проблематика современности (стр. 64 )

Этот небольшой экскурс в историю употребления устаревшего немецкого глагола wesen всего лишь показал, что перед нами не какой-то специальный философский термин, а вполне обычное, хотя и устаревшее, слово немецкой речи, и к тому же лишний раз утвердил нас в простой, но тем не менее непреложной истине о всемогуществе контекста, своей верховной властью определяющего смысловое наполнение того или иного слова.

Что касается контекстов сугубо философских и к тому же хаидеггеровских, то выше мы уже говорили, что в них глагол wesen переводится по-разному: «сутствовать», «бытийствовать», «осуществляться». Например, оппозицию «Das Seiende ist. Das Seyn west», которая не раз встречается в хаидеггеровских «Beitrдge zur Philosophie», предлагает переводить как «Сущее есть. Бытие сутствует», усматривая в таком переводе то инвариантное измерение бытия (Seyn), которое якобы мыслилось поздним Хайдеггером. Мы не можем согласиться с таким переводом по нескольким причинам. Во-первых, по чисто «технической»: в переводе эта инвариантность (если о ней вообще можно говорить) передается путем простой процедуры отсечения префиксов от существительных Anwesenheit и Abwesenheit, которые в данном случае переводятся как «присутствие» и «отсутствие»: ведь очевидно, что именно так это «сутствие» и появляется, а вслед за ним глагол wesen переводится как «сутствовать».

Но нельзя забывать, что сам Хайдеггер существенно расширяет этот префиксальный круг: в послесловии к нашему переводу фрейбургских лекций о Пармениде мы уже говорили о том, что в них глагол wesen «обрастает» самыми разными префиксами (umwesen, durchwesen, zuwesen, hereinwesen, wegwesen), причем — судя по этим приставкам — данные неологизмы обретают значение переходности, т. е. становятся переходными глаголами со всею присущей им динамикой, чего нельзя сказать о собственно wesen и его варианте перевода как «сутствовать». Даже допуская, что в философском отношении оппозиция «присутствие»/«отсутствие» играет существенную роль («присутствие» как основное понятие греческой онтологии), все равно нельзя обойтись только этим противопоставлением: ради полноты упомянутой процедуры придется распространить ее и на все перечисленные неологизмы, и тут станет ясно, что на какой-то прозрачный инвариант выйти не удастся. Если неясно, как переводить их, то по крайней мере ясно, что из слишком прозрачного и скудного противопоставления Anwesenheit/Abwesenheit («присутствие/отсутствие») нельзя выводить слишком напрашивающееся «сутствие» как некую основу.

Но, оставляя в стороне проблему перевода перечисленных неологизмов, надо отметить, что Anwesenheit можно переводить и как «пребывание», «пребываемость» (по крайней мере именно так — стремясь подчеркнуть, что греческая онтология схватывает бытие сущего в ракурсе одного модуса времени, а точнее непрестанного «настоящего» (Gegenwart) — этот термин в «Бытии и времени» переводит Вл. Бибихин; см. § 6, где речь идет о деструкции истории онтологии). Такой перевод точнее передает постоянство этого «настоящего»: ведь, в конечном счете, «пребывание» (именно как пере-бывание) более постоянно, чем «присутствие», которое может быть мимолетным, ибо префикс «при-» не содержит в себе той временной непреложности, которая сокрыта в приставке «пере-».

Более того, даже если признать, что в чисто концептуальном смысле перевод термина Anwesenheit нашим «присутствием» отвечает греческому понятию бытия (ведь говоря о греческом понимании термина ὀхуЯб, Хайдеггер подчеркивает, что греки в первую очередь разумели под ней «имущество, дом и двор», сущее, которое «всегда под рукой, всегда наличествует в ближайшем окружении», т. е. «присутствует»), то все равно ситуация усложняется той неожиданной синонимией, которая дает о себе знать при более детальном рассмотрении этого вопроса. Когда Хайдеггер говорит о том, что в греческой онтологии бытие предстает как Anwesenheit («присутствие») и что эта Anwesenheit во временном отношении понята как Gegenwart («настоящее»), мы не должны забывать, что, несмотря на это смысловое различие, выраженное разными словами, они в то же время являются синонимами: Gegenwart — это не только «настоящее», но тоже «присутствие» («Anwesenheit nennen wir auch Prдsenz und Gegenwart», — пишет Хайдеггер), однако в этой Gegenwart совсем не слышен wesen (ни в смысле «сущности», ни в смысле старонемецкого «быть»). Т. е. несмотря на смысловую словарную одинаковость этих синонимов, приходится обращать внимание на разницу их сугубо лексических «одеяний»: Anwesenheit — это все-таки не Gegenwart, она — эта Anwesenheit — как будто онтологически тяжеловеснее (в силу того, что в ней скрыто wesen со всеми его коннотациями), и не замечать некоторого смыслового разнозвучия этих синонимов нельзя. Нечто похожее мы имеем и в нашем языке: в конце концов, русские «отсутствие» и «небытие» — тоже синонимы: ведь отсутствующего, поскольку он не сущ, просто нет, и, следовательно, с формально-языковой точки зрения можно говорить о его небытии, но при всей формальной синонимии этих слов мы, однако, не чувствуем тут полного совпадения. Так же и немец в своей Anwesenheit, наверное, слышит то, чего все-таки нет в синонимичной Gegenwart: ведь в первом случае ему слышится wesen со всеми его значениями (и «сущность», и «существо», и старонемецкое «быть»), тогда как во втором такой нагруженности нет — Gegenwart рождается из gegen (против, напротив) и wдrts как указателя направления (himmelwдrts — «к небесам», seewдrts — «к морю»), восходящему к латинскому vertere («поворачивать», «вращать») (Гронден, правда, анализируя это слово, говорит о warten, т. е. получается «ждать напротив»). Слыша в Anwesenheit и Gegenwart одинаковое словарное «присутствие», мы, наверное, все-таки не улавливаем «онтологических» обертонов, звучащих в первом из этих двух слов, и это похоже на то, как немец в своем немецком «забывании», которое звучит для него как Vergessen, никогда не услышит нашего «забывания» и «забытья», в каковых для нас слышится «бытие»: ведь при буквальном переводе на немецкий вполне привычное для нас «забытье» для него звучало бы причудливым Hinter-dem-Sein-sein.

Anwesenheit звучит в той же смысловой «бытийной» тональности, что и Gewesenes, которое мы находим у Рильке: «„Es ist nur ein Mдrchen, auf welches ich mich berufe", eilte ich ihn zu beruhigen, „eine sogenannte Bylina, ein Gewesenes zu deutsch"». «Да нет, я имею в виду просто сказку, — поспешил я его успокоить, — так называемую „былину" — „бывшее", если по-немецки». В свою очередь, это Gewesenes перекликается с той Gewesenheit, из «Бытия и времени», которую Вл. Бибихин переводит как «бывшесть» (причем это не Vergangenheit («прошлое»), в которой так же мало «онтологии», как и в упомянутой Gegenwart, — мало в силу их отстояния от этих слов с единым «бытийным» корнем (Abwesenheit, Anwesenheit, Gewesenheit).

Фразу «bei meiner Anwesenheit in Leipzig» можно, конечно, перевести и как «во время моего присутствия в Лейпциге», но гораздо естественнее она звучит как «в мою бытность в Лейпциге». Одним словом, Anwesenheit не вмещается целиком в словарное «присутствие».

Пока мы имели в виду «техническую» сторону дела, но надо отметить, что и в чисто концептуальном плане Хайдеггер не приветствует усмотрения некоего промежуточного «сутствия», когда речь идет о той «усии» (ὀхуЯб) греческой онтологии, которая, как мы уже говорили, понимается им как пребываемость и переводится на немецкий как Anwesenheit. В уже упоминавшемся § 6 «Бытии и времени» он пишет, что в античной онтологии смысл бытия определяется «как рбспхуЯб, соответственно ὀхуЯб, что онтологически-темпорально означает „пребываемость"». Мы видим, что рбспхуЯб, которая формально как раз и означает «присутствие» (в силу наличия префикса рбс-) отождествляется с «усией» (ὀхуЯб), которая тоже понимается Хайдеггером как «присутствие».

Более подробно об «усии» как «присутствии» или «пребываемости» он говорит в лекционном курсе «О существе человеческой свободы» («Wom Wesen der menschlichen Freiheit»), прочитанном в летнем семестре 1930 года. Здесь тоже происходит отождествление «усии» и «парусии», но при этом картина существенно уточняется. Анализируя греческую онтологию и подчеркивая наличие в ней терминов рбспхуЯб («присутствие») и ἀрпхуЯб («отсутствие»), Хайдеггер пишет: «Если ἀрпхуЯб-рбспхуЯб означают „отсутствие-присутствие" (Abwesenheit-Anwesenheit), тогда собственно ὀхуЯб означает только „сущность" (Wesenheit) [или „сутствие", если после отсечения префиксов сохранять неизменность звучания. — А. Ш.], т. е. нечто такое, что парит над тем и другим, не будучи ни первым, ни вторым. Значит, вопреки нашему утверждению, оно не означает присутствия. Присутствие грек выражает словом рбспхуЯб. Кажется, это формально языковое возражение нельзя опровергнуть».

Тем не менее чуть ниже Хайдеггер утверждает, что четко выраженная в языковом плане рбспхуЯб существует только на основании «парусии» исконной, каковая предстает как ὀхуЯб. «По сути дела, ὀхуЯб — независимо от того, обращают ли на это внимание или нет — всегда означает „парусию", и только потому, что она, ὀхуЯб, означает нечто подобное, ἀрпхуЯб может выражать некое „прочь" (das Weg) и недостаток, а именно недостаток присутствия. Отсутствие — это не недостаток сутствия, а недостаток присутствия, и потому „сутствие" (ὀхуЯб), по существу, подразумевает присутствие».

Но каково его значение в греческой онтологии? Здесь «присутствие» наполняется метафизическим содержанием: Хайдеггер пишет, что, когда речь заходит о движении, ὀхуЯб предстает как рбспхуЯб того, что «при совершающейся перемене — как бы выдерживая ее — не претерпевает изменений» (т. е. предстает как хрпмЭнпн); когда дело касается что-бытия, она присутствует как «эйдос» и т. д. «Со времен античности, — подытоживает он, — традиционное понимание и развитие проблемы бытия определяется тем, что ὀхуЯб понимается как субстанция или, лучше сказать, как субстанциальность: субстанция есть по-настоящему сущее в отношении сущего».

Итак, мы видим, что, во-первых, Хайдеггер не усматривает в «усии» чего-то «срединного» по отношению к «парусии» и «апусии» (ὀхуЯб и рбспхуЯб для него тождественны, и если первая предстает в обличье второй, то вторая все равно сохраняет в себе всю природу первой, а именно ее субстанциальность). Во-вторых, мы видим, что приводимая греческая триада (рбспхуЯб — ὀхуЯб — ἀрпхуЯб) тождественна немецкой триаде Anwesenheit — Wesenheit — Abwesenheit, и, решив выйти на нечто «срединное», мы получим ту Wesenheit, которая звучит безнадежно метафизически (в переводе Гегелевой «Науки логики» этот термин передается даже как «сущностность»), и тогда перевод глагола wesen как «сутствовать» будет отражать пребывание этой самой Wesenheit, т. е. сущности («сущность сутствует»), что вполне логично в стилистическом отношении, но никак не подходит к хайдеггеровскому бытiю (Seyn), уходящему в событие, а не в метафизическое сутствие. Такой перевод, взятый в ракурсе некоей инвариантности, скорее заставляет думать о непреложном, «инвариантном» бытии Платоновой «идеи» или Спинозовой «субстанции», нежели о бытийствовании хайдеггеровского бытiя (Seyn). Вариант «сутствовать» не может не напоминать о кантовском определени сущности, согласно которому сущность «есть нечто такое, небытие чего невозможно»: в своем измерении она, наверное, как раз «сутствует», тогда как Хайдеггерово бытiе совершает что-то иное, потому что его «небытие» как раз возможно. (О нашем обосновании перевода Seyn устаревшим «бытiем» мы говорим в послесловии к работе Хайдеггера «Гегель».)