Мартин Хайдеггер Немецкий идеализм (фихте, шеллинг, гегель) и философская проблематика современности (стр. 40 )

«Однако нельзя никак не упомянуть о том оригинальном начале философии, которое в новейшее время приобрело большую известность, — начало с Я».248 Для этого начала — двоякая надобность: 1) из первого истинного должно быть выведено все последующее (deductio); 2) Первое истинное должно быть чем-то знакомым, непосредственно достоверным. Это начало не случайно. Ведь Я, непосредственное самосознание: а) есть непосредственное (das Unmittelbares); b) есть в высшем смысле известное; Я = простая достоверность себя самого. (Неопределенное непосредственное — одновременно с определенностью и опосредствованием.)

Но Я есть в то же время конкретное (das Konkretes). Если же требуется чистое Я, тогда — не непосредственное. Интеллектуальное созерцание: оно само — произвольная точка зрения, состояние сознания, которое мы обнаруживаем. Но отвлекаясь от этого: оно — не одно только внутреннее (das Innerliche) как таковое: речь идет о существовании в мышлении. Но то, что раскрывает интеллектуальное созерцание, само поначалу есть лишь непосредственное (das Unmittelbares): абсолютное не положено как нечто такое, что должно безусловно быть знаемым в мыслящем знании (логика). Интеллектуальное созерцание есть насильственное отвержение опосредствования и доказывающей, внешней рефлексии. Но то, что она выражает, а выражает она конкретное (das Konkrete), содержит именно тотальность определений, которые как таковые в движении логики вступают в знание и должны быть знаемыми. «Однако выражение и изображение такого конкретного есть, как мы уже отметили, опосредствующее движение, начинающее с одного из определений и переходящее к другому определению, пусть даже это другое возвращается к первому; это движение, которое в то же время не должно быть произвольным или ассерторическим. Поэтому в таком изображении начинают не с самого конкретного, а только с простого непосредственного, от которого берет свое начало движение. Кроме того, если делают началом конкретное, то недостает доказательства, в котором нуждается связь определений, содержащихся в конкретном. Следовательно, если в выражении „абсолютного" или „вечного", или „Бога" (а Бог имел бы самое бесспорное право на то, чтобы начинали именно с него), если в их созерцании или в их мысли имеется больше содержания, чем в чистом бытии, то нужно, чтобы то, что содержится в них, лишь проникло в знание мыслящее, а не представляющее; как бы ни было богато заключающееся в них содержание, все же определение, которое первым проникает в знание, есть нечто простое; ибо лишь в простом нет ничего более, кроме чистого начала; только непосредственное просто, ибо лишь в непосредственном нет еще перехода от одного к другому. Итак, что бы ни высказывали о бытии в более богатых формах представления об абсолютном или Боге или что бы в них ни содержалось, в начале это лишь пустое слово и только бытие. Это простое (Einfache), не имеющее в общем никакого дальнейшего значения, это пустое (Leere) есть, таким образом, просто начало философии».249

Абсолютное знание знает всё действительное в его действительности; это действительное — не нечто противостоящее знанию, но действительность самого действительного. Абсолютное знание есть целое истины. В абсолютном идеализме истина и действительность — одно и то же.

Таким образом, в «Логике» должно осуществиться полное систематическое изложение абсолютного идеализма. И потому должно появиться принципиально радикальное, абсолютное понятие идеи.

Логика понятия. Звучит странно: «понятие». Теперь третий раздел, в котором сосредоточено целое логики, озаглавлен: «Идея». В заключение мы попытаемся, растолковав природу Гегелева понимания идеи, показать природу абсолютного идеализма.

Двойное: 1) идея; 2) абсолютная идея. — Тезис: идея есть адекватное понятие, истинное как таковое; «или нечто имеет истину только в той мере, в какой оно есть идея».250 Гегель вкратце касается более ранних понятий «идеи»: «представление» («у меня нет никакой идеи насчет этого дела»), понятие, понятие разума. «„Понятие разума" — несколько неудачное выражение: ведь понятие — это вообще нечто относящееся к разуму».251 Далее прежде всего «надо отринуть ту оценку идеи, согласно которой она воспринимается лишь как нечто недействительное»,252 когда говорят: это только идеи. Т. е. речь заходит о чем-то лишь субъективном, в котором они уравниваются со случайностями и явлениями; странное недоразумение: идее отказывают в действительности и значимости, потому что в ней нет того, что пристало сущему, случайному. В противовес этому правым оказывается Кант, сказавший, что идея есть нечто высшее в сравнении с опытом. Но тем не менее: прообразы, «нечто потустороннее»,253 с чем действительное должно лишь совпадать, с чем ему надо согласовываться.

На самом же деле надо сказать так: нечто вообще пребывает в своей истинной действительности только тогда, когда оно есть идея (а она есть единство понятия и реальности).

Следовательно, глядя на то, как Гегель отвергает разделение действительности и идеи, можно было бы сказать так: он вбирает идею в действительное. Но здесь сокрыт подводный камень: ведь если мы согласимся с таким пониманием дела, тогда сохраняются старые понятия действительности и идеи; они просто сдвигаются друг с другом неким материальным образом, и целое становится похожим на нечто такое, что просто появляется в действительном и наличествует в нем.

В противовес этому все понимается из намеченного измерения и с точки зрения абсолютного: не действительное изначально, а над ним и в нем — идеи, но наоборот всё действительное есть выражение абсолютного, некое его овнешнение, т. е. всё действительно с самого начала сущностным образом определено троякостью. Картина совсем не такова, чтобы сначала в соотносительном смысле полагать действительное в самом себе, а потом — представление: наоборот, то, что мы вот так воспринимаем, мы постигаем из абсолютной идеи: «Только абсолютная идея есть бытие, непреходящая жизнь, знающая самое себя истина, и она есть вся истина».254 «Природа и дух — это вообще различные способы представлять ее наличное бытие; искусство и религия — ее разные способы постигать себя и сообщать себе соответствующее наличное бытие; философия имеет с искусством и религией одинаковое содержание и одинаковую цель, но она — наивысший способ постижения абсолютной идеи, потому что ее способ наивысший, — понятие».255

Здесь выявляется нечто существенное: как бы ни нацеливался Гегель на абсолютное знание (наука логики), философия все равно остается далекой от всякого знания в обычном смысле. Скорее как раз в абсолютности знания обнаруживается, что оно выходит за пределы расхожего понятия знания и лишь рассудочного понятия понятия.

е) Философия как философия «своего времени»

И все-таки, как бы неистово Гегель ни проникал в абсолютное, мы знаем, что сама идея абсолютного всегда остается лишь определенной абсолютизацией определенным образом положенной идеи достоверности, каковое положение совпадает с безосновным в себе определением субъективности субъекта. (И все это по [причине] метафизической небрежности: упущение вопроса о бытии; невопрошание о том, что является решающим для возможности метафизики.)

В то же время мы видели, каким образом корни понятия абсолютной действительности как вечности (абсолютное настоящее) в решающем аспекте уводят во временность (die Zeitlichkeit). И мы почувствовали, что в усилии, направленном на решение проблемы начала, борьба против конечности становится самой жесткой.

Таким образом, можно было бы предположить, что именно здесь следовало бы начать принципиальное преодоление абсолютного идеализма. Но зачем преодолевать, если гегелевская философия уже не имеет веса, а обновление гегельянства — дело одних лишь профессиональных философов? Зачем тратить силы на какое-то разбирательство? И все-таки было бы большим заблуждением думать, что философии Гегеля больше нет, поскольку ее больше никто не «представляет», равно как считать, что разбирательство совершилось тогда, когда опровергнута система — как будто теперь речь идет только о том, чтобы утвердиться на какой-то другой точке зрения, а именно на точке зрения конечности, и привести соответствующие аргументы.

Разбирательство совершается не между двумя системами, а в событии самого вот-бытия. Говоря яснее, абсолютный идеализм принадлежит истории нашего собственного вот-бытия, и разбирательство с ним есть сущностное разбирательство этого бытия с самим собой. И сегодня эта борьба обретает для нас особую остроту в том, что прежде всего нам надо отстоять саму эту борьбу: отстоять в противоборстве с равнодушной игрой одними только мнениями и точками зрения, в противоборстве с той иллюзией, которая возникает как раз в связи с проблемой конечности (будто она уже достигнута, стоит нам только признать себя конечными, для чего достаточно много причин и поводов), в противоборстве с заблуждением, мнящим, будто разбирательство вот-бытия с самим собой — это расчленение души и тупое разглядывание себя самого.

Глядя на только что обсуждавшиеся проблемы, можно сказать: начало философии? Да никакой проблемы! Ведь в соответствии с идеей конечности оно как раз конечно, т. е. оно, по существу, «любое»: исходя из фактического положения вещей можно начинать там, где стоишь.

Но где мы стоим? И с чего надо начинать? Может быть, это те два вопроса, которые можно задавать поочередно и так же на них отвечать — или же они составляют единое целое? Причем составляют так, что, понимая, с чего нам начинать, мы как раз узнаем, где стоим? И тогда получается, что мы приходим к этому не путем некоего мудрования над собственной расчлененной жизнью, не постигаем это путем мобилизации всех возможных точек зрения, чтобы затем привлечь к нам самим одну возможную.

Но с чего начинать? С нас самих! Но как нам отделаться от этого отвратительного впадения в себя самого? Только постигнув вот-бытие в нас самих — и не в насилующем судорожном стремлении добиться для него чего-то такого, чем оно не смеет и не может обладать, а просто доверившись тем несущим силам, которые есть в самом вот-бытии.

Но это означает вот что: нам надо разучиться просчитывать, схватывать и окружать своей тактикой все вообще и то первое, что есть; мы должны научиться отказывать навязчивым потребностям одного только сегодняшнего дня. Плод приносит только спокойная открытость возможному возрастанию.