Границы естественнонаучного образования понятий.1896-1902 (стр. 105 )

ГЛАВА V ФИЛОСОФИЯ ПРИРОДЫ И ФИЛОСОФИЯ ИСТОРИИ

Я все еще убежден, что я иду правильным путем, когда я ищу в том, что должно быть, основание того, что есть

Лотце

С философских точек зрения тот вопрос, к которому мы теперь переходим, может быть признан важнейшим Пока мы только показали, что, если должка существовать история как изложение однократного развития человеческой культурной жизни, она должна применять вышеизложенный метод Мы смогли также указать, какие условия должны быть выполнены, коль скоро история должна быть наукой в том самом смысле, как естествознание Но еще не установлено, действительно ли выполнены эти условия, и дело не может остаться без дальнейшего исследования Если бы у истории не было объективности, равной объективности естествознания, то и значение указанных границ естественнонаучного образования понятий снова оказывалось бы пробтематичньм Но это приводит нас к такому пункту, в котором логическое исследование переходит в более общие философские изыскани

Уже во введении в эту книгу мы указали на те два направления мировоззрения, противоположность которых находится в связи с различием между естествознанием и историей, и теперь мы снова имеем дело с вопросом о том, в пределах какого мировоззрения имеет смысл историческая наука Должна ли философия, как натурализм, ограничиваться рассмотрением мира как вечного кругообращения, безразлич ного ко всякой особливости н индивидуальности, так что на долю исторического мышления выпадает лишь подчиненная роль, или же действительность должна быть рассматриваема, напротив того, как расчлененный ход развития, которому мы вправе придавать «смысл», лежащий за пределами всей природы, так что особливое получает значение именно в своем своеобразии и историческое мышление выступает на первый план? Дав ответ на этот философский вопрос, можно будет разрешить и проблему научной объективности исторических изложений

Однако и в дальнейшем изложении мы не выходим из тех рамок, в которых до сих пор оставались развиваемые нами соображения, но

442

ГЕНРИХ РИККЕРТ

остаемся в пределах наукоучення. Та задача, которую нам еще предстоит разрешить, требует лишь одного, а именно того, чтобы от в более тесном смысле логических и методологических проблем мы перешли к вопросам, которые обыкновенно характеризуются как гносеологические. Правда, как мы уже заметили раз, не совсем легко установить принципиальное различие между логическим и гносеологическим, и нередко выяснение различных научных методов переходит в гносеологические исследования. Но здесь мы и не желаем давать определение этих двух понятий, но намерены ограничиться указанием на то, что до сих пор дело шло главным образом о том, чтобы понять различные формы и методы наук как телеологически необходимые средства для различных целей познания, преследование которых мы могли констатировать лишь как факты, теперь дело идет о том, какова обязательность (Geltung) самих целей познания, и насколько можно поэтому говорить о научной объективности различных познавательных форм. Конечно, центр тяжести исследования заключается в вопросе о том, при каких предпосылкак можно понять и обосновать историю. Эти проблемы мы признаем главными вопросами критической философии природы и философии истории.

Натуралистическая философия истории

Так как дело идет прежде всего о том, чтобы составить суждение об отношении объективности исторических изложений к объективности естествознания, то мы прежде всего должны рассмотреть, что можно сказать о научности исторического образования понятий, исходя из естественнонаучной точки зрения.

Натуралист, наверное, будет заранее склонен отрицать научную объективность обработки и преобразования действительности, вышеуказанным образом придерживающихся исторического метода. Ой должен думать, что раз при трактовании действительности история должна иметь в виду особливое и индивидуальное, и поэтому принципы ее научной обработки суть точки зрения отнесения к ценности, историк осужден оставаться при колеблющихся и индивидуальных мнениях, так как ведь в таком случае то, что есть исторический ин-дивидуум, зависит от субъективных пристрастий, и установление телеологических процессов развития всегда остается игрою индивидуального произвола. Напротив того, естествознание доходит до установления законов, обязательность которых не ограничена временем, и возвышает исследователя над ним самим, позволяя его бренному духу постичь вечное в законе природы, тогда как история всегда остается приуроченной к человеческому. Затем отсюда можно сделать или тот вывод, что существует лишь одна наука, а именно наука о природе и

ГЛАВА V ФИЛОСОФИЯ ПРИРОДЫ И ИСТОРИИ 443

что поэтому историю вообще нельзя назвать наукою, или тот вывод, что обратить ее в науку возможно лишь в том случае, если удастся дать ей естественнонаучный фундамент.

Мы оставляем сперва в стороне первый вывод и желаем лишь исследовать, не способна ли, быть может, наука о природе как-либо изменить состояние исторической науки, не соответствующее ее идеалу научной объективности. Если это и не может произойти благодаря перенесению естественнонаучного метода на историю, то, быть может, существует натуралистическая философия истории, которая придает естественнонаучную обязательность по крайней мере руководящим принципам исторического образования понятий и на основе которой затем может возникнуть история как объективная наука. Однако, коль скоро производится попытка этого рода, очевидно, возможны два различных пути Во-первых, возможно поставить вопрос о том, нельзя ли все-таки обойтись без ценностей как руководящих принципов исторического образования понятий и заменить их исторической философией, свободной от ценностей, и, во-вторых, если бы это оказалось невозможным, нельзя ли вывести из самого понятия природы ценности, которыми определялось бы, что такое есть культура, и которые тогда как «естественные ценности» не нарушали бы объективности исторического образования понятий.

Мы уже коснулись возможности свободной от ценностей исторической философии, когда ход исследования привел нас к понятию общего закона развития, которое должно быть положено в основу изображений различных индивидуальных рядов стадий развития, и мы нашли в этом единственный логически понятный смысл, который вообще могут иметь попытки сблизить друг с другом историю и естествознание. Итак, мы должны теперь поставить вопрос о том, каковы те предпосылки, при которых можно было бы установить такой закон развития, чтобы затем рассмотреть, какое значение мог бы он иметь, если бы он был открыт для объективности исторической науки.

Конечно, требование, гласящее, что историк должен сравнивать друг с другом различные исторические ряды стадий развития, выдвигать на первый план общее им, как существенное, и затем пользоваться им для расчленения исторического материала, кажется многим весьма заслуживающим признания. Но если такое сравнение должно быть произведено действительно без всякой помощи уже заранее установленных культурных ценностей, — а ведь это в данном случае и есть та предпосылка, в которой заключается все дело, — то все же при осуществлении этой попытки пришлось бы иметь дело с значительными трудностями.

Какие же исторические ряды стадий развития должны быть сравниваемы историей друг с другом? С точки зрения свободного от ценностей естественнонаучного рассмотрения на этот вопрос нельзя дать ответа. Следует ли рассматривать при этом всякое человеческое общество, становление которого можно проследить в продолжение

444 ГЕНРИХ РИККЕРТ

некоторого промежутка времени? С этим не согласится ни один историк: не все общества оказываются «историческими». Напротив того, при попытке сравнительной историографии как нечто само собой разумеющееся появляется мысль, что искомый закон развития должен быть найден путем сравнения различных народов. Но что такое народ? Можно ли без помощи культурной ценности сказать, где начинается его развитие и где оно оканчивается, т. е. обладает ли чисто естественнонаучное рассмотрение средством, дающим возможность однозначно понимать процессы народного развития как единства и отграничивать их друг от друга?

Но, даже если мы допустим, что это возможно, тотчас возникает новый вопрос. Может ли история положить в основу своих изложении общее всем народам в их развитии и лишь это в качестве общего закона развития? Она должна также делать выбор из числа народов и для этого она опять-таки нуждается в руководящем принципе. Правда, историкам с естественнонаучными тенденциями кажется совершенно «само собою разумеющимся», что они обращают внимание лишь на культурные народы, так как они всегда непроизвольно руководятся культурными ценностями. Однако то, что такое есть культурный народ, вовсе не есть нечто само собою разумеющееся с естественнонаучной точки зрения, свободной от отнесения к ценностям. И историк, ищущий общих законов развития, вынужден ставить вопрос о том, что такое культура, и он никогда не бывает в состоянии ответить на этот вопрос без помощи точек зрения отнесения к ценностям. Итак, и сравнивающая история, ищущая законов, в принципе нуждающаяся во всех тех предположениях, из-за которых натуралист отрицает научность истории, придерживающейся телеологического метода в нашем смысле.

Но, может быть, культурные ценности служат лишь для предварительной ориентировки, и раз закон открыт, он имеет силу независимо от них. Допустив, что это верно, мы тотчас же наталкиваемся на новые трудности, коль скоро действительно требуется установить закон культурного развития. Его нельзя открыть путем анализа одного-един-ственного ряда стадии развития, но единственным логически допустимым средством в данном случае служит эмпирическое сравнение нескольких рядов стадий развития. Но число различных, долженствующих быть сравниваемыми друге другом культурных народов, развитие которых известно от начала до конца, весьма невелико. Ни один естествоиспытатель не считал бы себя вправе, умозаключая на основании наблюдения лишь части столь небольшого числа случаев к остальным случаям, принимать это умозаключение за нечто большее, чем простое лишь предположение. Итак, здесь непременно требовалась бы полная индукция, т. е. исследование всякого отдельного случая, да и этим путем дошли бы до установления не подлинного закона, а разве что эмпирически общей схемы. Не предполагает ли это, однако, что мы уже знаем в существенном историю всех культурных народов,