Границы естественнонаучного образования понятий.1896-1902 (стр. 36 )

И здесь дело столь же мало изменилось бы благодаря отказу от познания всех процессов и рассмотрению лишь ограниченной их части, как и прежде, так как и при этом предположении мы все-таки имели бы пред собой необозримое многообразие. Всякий переживаемый нами единичный душевный процесс, каким бы простым мы его ни выбрали, все же оказывается очень сложным. Никакое чувствование неодинаково с другим чувствованием, никакое обнаружение воли не повторяетс

* Слово «воззрительное» (anschaulich) употреблено здесь в том ныне, конечно, почти общепринятом значении, в котором оно не имеет ничего (sehen). Мы называем воззрительным все то, что а гносеологическом смысле может становиться непосредственным объектом, все равно, идет ли дело о чей-либо физической или психическом.

^ ГЛАВА II. ПРИРОДА И ДУХ 183

как раз, так, как оно уже было, но всякий процесс имеет свою особенность, которая может основываться лишь на чрезвычайном многообразии. Поэтому невозможно отчетливо представить себе что-либо во всех его деталях. Уже то обстоятельство, что вся душевная жизнь течет во времени, доказывает это, так как всякий процесс проходит при этом чрез необозримо большое число различных стадий. Итак, мы видим, что даже в том случае, если мы рассматриваем многообразие собственной душевной жизни относительно познания, получается как раз тот же самый результат, к которому мы раньше пришли при рассмотрении телесного мира.

Переходя же теперь от собственной душевной жизни к чужой, мы должны признать, что отображающее познание всего психического многообразия невозможно еще и в совершенно ином смысле, чем там, где дело шло о телах. Совокупность душевных процессов всех различных существ не только неисчерпаема в своем интенсивном и экстенсивном многообразии, но при том из ее необозримого обилия отдельному исследователю прямо доступна как непосредственное переживание лишь сравнительно весьма небольшая доля, а именно та, которая образует ею собственную душевную жизнь, и, хотя мы и в состоянии до такой степени умозаключать о душевной жизни и некоторых других, что с помощью фантазии можем построить по крайней мере приблизительно сходное ее изображение, однако наибольшая часть совокупности душевных процессов все же остается для нас совершенно неизвестной. То, для чего мы не находим ничего аналогичного у самих себя, мы никогда не будем в состоянии хотя бы даже угадать, и поэтому оно как бы не существует в качестве материала для науки. Уже поэтому было бы совершенно невозможно включать в психологию, которая ведь должна изображать не только индивидуальную душевную жизнь единичного человека, психические процессы, как мы их переживаем. При этом из экстенсивною многообразия процессов, даже если бы оно не было необозримо велико, можно было бы рассмотреть лишь незначительную долю, интенсивное же многообразие этой доли в своем своеобразии совершенно зависело бы от своеобразия данного исследователя, а следовательно, необходимо отличалось бы от всех иных проявлений психической жизни в мире. Вследствие этого у всякого психолога, если бы он задался изображением в форме копии душевной жизни, непосредственно доступной ему или о которой он может умозаключать, получалась бы такая психология, которая должна была бы отличаться от психологии всякого другою психолога.

Нам нет надобности обстоятельнее развивать эту мысль, так как все то, что мы доказали в первой главе для непосредственного телесного мира, должно, поскольку оно существенно здесь, иметь силу в приложении к миру психических процессов. Из этого во всяком случае вытекает, что непосредственный и воззрительный способ познания в психологии возможен настолько же, как в естествознании. Поэтому, когда Дильтей говорит, что «необходима психологическая системати

ГЕНРИХ РИККЕРТ

ка, в которой находила бы себе место вся содержательность (Inhaltli-chkeit) душевной жизни», он требует этим чего-то такого, осуществление чего, быть может, было бы весьма желательно в интересах наук о духе, поскольку они суть исторические науки, в силу оснований, которыми мы еще займемся впоследствии, но в то же время он требует чего-то такого, что логически невозможно.* Можно попытаться по крайней мере приблизительно изобразить путем возбуждающего фантазию описания отрывки бытия, непосредственно доступного опыту, или о котором можно умозаключать, как они гам и сям многообразно даны в воззрении. Но совокупность душевной жизни, так же как и телесный мир, не поддается никакому изображению, и котором должна была бы найти себе место «вся содержательность» ее. Она принципиально неисчерпаема, и невозможно даже и приближение к подобной цели. Психология должна, напротив того, во всяком случае производить преобразование данного ей материала и, вследствие экстенсивного и интенсивного многообразия последнего, это преобразование, так же как в естественных науках, может быть лишь упрощением.

Этим мы разрешили вопрос о необходимости преобразования душевной жизни и должны теперь посмотреть, в каком направлении должно происходить это преобразование. Прежде всего мы рассмотрим опять-таки лишь то многообразие, которое непосредственно дано психологу в собственной его душевной жизни. Оно должно быть понято в принципе как раз таким же способом, как многообразие тел, и это, поскольку дело идет об общности и определенности понятий, вытекает опять-таки уже из соображений, развитых в первой главе. Хотя в силу вышеуказанных оснований, мы ранее ограничивались познанием телесного мира, однако уже там мы, насколько возможно, намеренно формулировали наши мысли таким образом, чтобы наши выводы должны были иметь силу для познания в понятиях всякого воззрительного многообразия. Итак, благодаря констатированию того, что психическое дано нам равным образом как и физическое, как необозримое воззрительное многообразие, уже доказана по крайней мере отчасти и необходимость естественнонаучного образования понятий в психологии.

* Ср.. Dilihey, а. а. О. S. 1326. Тем не менее эти соображения кажутся нам в высшей степени заслуживающими внимания, так как, хотя мы и Fie можем признать, что Дильтею удалось обнаружить логическое значение противоположности природы и духа, мы решительно соглашаемся с ним относительно того, что естественнонаучная психология не может служить основой наук о дуле по крайней мере коль скоро дело идет об исторических науках. Конечно, и историк должен быть знатоком душевной жизни; ему. как мы покажем, нужно нечто такое, что можно охарактеризовать как «историческую психологию». но возможно ли сделать этого рода психологию систематической наукой? Не основана ли ее сила на отсутствии в ней систематики? Ниже нам придется еще раз вернуться к этому пункту. Странно, что критика, совершенно проглядевшая центральный пункт развиваемых Дильтеем взглядов, принадлежавшая стороннику естественнонаучной психологии, могла быть признана «уничтожающей» именно одним историком. См.: Лампрехт. Alie und neue Richtungen in der Geschichtswissenschaft. S. 18. Anm.

ГЛАВА П. ПРИРОДА И ДУХ 185

Раз требуется подвести под некоторую теорию совокупность собственной душевной жизни, прежде всего, уже при примитивнейшем описании значения слов должны быть выбираемы таким образом, чтобы они, как представления о том, что есть общего в различных процессах, выполняли цель, состоящую в упрощении данного воззрения, и здесь, конечно, задача описания часто будет состоять в том, чтобы давать отчет в большей доле воззрительного многообразия душевной жизни, чем отчетливо подмечает человек-практик. Но и здесь дело никогда не может идти о таком описании, которое побуждало бы фантазию к тому, чтобы действительно представлять себе или задним числом переживать индивидуальное многообразие единичных психических процессов. Следовательно, и здесь описание, раз от него требуется, чтобы оно служило интересам исследования всей душевной жизни, должно быть естественнонаучным описанием в вышеуказанном смысле, т. е. оперировать с понятиями, логически однородными естественнонаучным понятиям на первой стадии.

Далее и в психологии окажется, что значения слов, как они возникли помимо логических целей, вследствие их неопределенности, не удовлетворяют целям образования понятий и поэтому, равным образом как и в естественных науках, должны быть превращены путем преобразования их в форму суждений в формально-логически совершенные, т. е. определенные понятия. Это формальное определение, благодаря которому понятие переходит во вторую стадию, большей частью оказывается даже имеющим гораздо большее значение в психологии, чем в науках о телесном мире. По причинам, опять-таки находящимся в связи с трудностями объективирования психологического материала, часто бывает очень трудно отчетливо отграничить друг от друга психологические понятия и поэтому существенную задачу психологии составляет прежде всего создание путем определения понятий возможно более однозначной терминологии. Конечно, и этот род образования понятий ни в каком отношении не отличается принципиально от естественнонаучного образования понятий. Напротив того, положения, относящиеся к определенности естественнонаучного понятия, с несущественными изменениями применимы к образованию понятий психологии.

Поэтому, раз мы могли констатировать между естествознанием и психологией согласие как по отношению к необозримому многообразию и его преодолению, благодаря общему значению слов, так и по отношению к определенности понятия, особое исследование оказывается необходимым всего лишь по отношению к третьему моменту естественнонаучного понятия, к обязательности (Geltung).

Относительно этого можно думать, что психология в противоположность естествознанию никогда не идет далее описания душевной жизни с помощью системы определенных понятий, т. е. что она не в состоянии объяснять душевные процессы путем подведения их под

186

ГЕНРИХ РИККЕРТ

понятия законов. Однако мы могли бы спокойно признать, что это утверждение верно, так как и при этом предположении не существовало бы никакого принципиального различия между образованием понятий естествознания и образованием понятий психологии. В таком случае психологию по ее логической структуре пришлось бы только приравнять к менее совершенным, т. е. к описательным естественным наукам, и ее понятия имели бы силу, правда, не безусловно вообще, подобно понятиям законов, но в том смысле, в каком имеют силу понятия описательной зоологии или ботаники, а именно по отношению к той цели, для которой они образованы. В таком случае при этом ограничении образование понятий психологии все же было бы постольку совершенно однородно с образованием понятий естественных наук, поскольку и в психологии, и в естественных науках познание могло бы быть лишь отвлеченным, оперирующим с понятиями, а ни в каком случае не воззрительным или непосредственным. Итак, между психологией и естествознанием следовало бы признать лишь различие по степени.