Границы естественнонаучного образования понятий.1896-1902 (стр. 54 )

Мы делали прежде различие между индивидуумами, носящими лишь нарицательные имена, и такими индивидуумами, которые носят собственные имена Для нас подведение индивидуумов, носящих нарицательные имена, под общие понятия настолько само собой разумеется, что мы едва замечаем его и даже почти всегда превращаем в понятие то что имеет лишь нарицательное имя Напротив того, по отношению к индивидуумам, носящим собственные имена, мы не можем делать этого, так как благодаря этому они утрачивают свои собственные имена На первых порах в этом можно видеть лишь нечто внешнее, но здесь этого достаточно для того, чтобы показать, что хотя бы даже наука о человеческой жизни пожелала игнорировать индивидуумы, в строгом смысле слова, одного этого еще не было бы достаточно для того, чтобы сделать возможным естественнонаучное трактование ее предмета Ведь не только абсолютно историческое, но и некоторое из того, что, по-видимому, представляет собой лишь нечто относительно историческое, все же обладает собственным именем, поскольку его имя не тождественно с наименованием естественнонаучного понятия, под которое подходили бы обозначаемые им объекты Или разве естественнонаучное понятие обо всех вещах и процессах, обозначаемых нами выражениями «греческое» или «немецкое», пригодно в изложении греческой или немецкой истории, которое могло бы удовлетворить наш интерес к тому, что у этих народов есть особливого и индивидуального?

Конечно, нам приходится дать отрицательный ответ на этот вопрос, так как естественнонаучное понятие о немцах могло бы заключать в

252 ГЕНРИХ РИККЕРТ

себе лишь то, что есть общего у всех немцев, и если бы это понятие было построено, то оно было бы довольно неинтересно и вряд ли отличалось бы от естественнонаучного понятия о французе или, быть может, и об европейце. Итак, разумеем ли мы под греческим или немецким то, что мы находим у всех греков или немцев? Вряд ли кто-либо будет склонен дать на этот вопрос утвердительный ответ. Устанавливать «природу» немца в том смысле, в каком оптика исследует природу света, значило бы игнорировать то, что мы имеем в виду выразить словом «немецкое». И греки или немцы столь же мало допускают естественнонаучное трактование, как и единичные личности. Из естественнонаучного изложения истории вместе с собственными именами личностей должны были бы исчезнуть и собственные имена народов, и в таком случае нельзя уже будет утверждать, что такая наука еще была бы в состоянии удовлетворять тот интерес, который существует у нас к особливому и индивидуальному, встречающемуся в действительности.

Полное разрещение тех вопросов, которые напрашиваются здесь, может быть дано лишь впоследствии. Лишь одно мы видим уже теперь: понятие об относительно историческом и возможность естественнонаучного трактования относительно исторического отнюдь не устраняет потребности в науке, стоящей к эмпирической действительности в совершенно ином отношении, чем естествознание. Лишь анонимное может становиться объектом естествознания, и относительно историческое, носящее собственное имя, а пожалуй даже еще и некоторое иное, как бы то ни было, не доступно ему. Итак, положение, гласящее, что все эмпирические науки должны держаться или естественнонаучного или исторического метода, не должно, правда, быть понимаемо в том смысле, будто существуют одна, чисто естественнонаучная группа наук, и другая, чисто историческая группа наук, по это подразделение имеет силу лишь в том смысле, что им имеется в виду охарактеризовать две главные тенденции научной работы. Но в этом отношении оно имеет силу и абсолютно. Естественнонаучным мы будем называть всякое исследование, стремящееся в пределах разрабатываемой им области как можно далее восходить к общему, в исследовании же историческом эта тенденция отсутствует. Хотя это определение лишь относительно, оно не лишено значения для выяснения исторического метода в противоположность методу естественных наук.

Лишь в дальнейшем изложении обнаружится, насколько история должна вникать в частное. Здесь достаточно будет сказать, что там, где естественнонаучное образование понятий находит свой предел, в большинстве случаев лишь начинается исторический интерес. Таким образом, оба эти рода наук взаимно дополняют друг друга и в то же время ими обнимаются все те научные задачи, которые ставит нам эмпирическая действительность. Итак, разделение согласно особенностям природы и истории оказывается и полным, и исчерпывающим постольку, поскольку эмпирические науки могут рассматривать дейст -

ГЛАВА Ш. ПРИЮДЛ И ИСТОРИЯ 253

вительность или таким образом, что имеется в виду общее, или таким образом, что имеется в виду частное. О каком-либо третьем роде эмпирически-научного трактования данною нам мира объектов мы не в состоянии составить себе никакого понятия.

Прежде чем окончить эти рассуждения относительно природы и истории, мы сделаем еще только одно замечание. Так как мы довольно часто подчеркивали, что в учении о методе слишком мало внимания обращают на логическую противоположность между природой и историей и что большей частью на первый план выдвигается предметная противоположность между природой и духом, то мы, в конце концов, хотим указать и на некоторые сочинения новейшего времени, которые равным образом стремятся к логическому разделению наук, согласно установленному нами здесь принципу.*

В небольшом трактате о классификации наук Адриан Навилль** различает три группы: «histoire», «theorematique» и «sciences regulati-ves» Последнюю группу мы можем здесь оставить в стороне, но тем важнее обе первые. По мнению Навилля, история состоит из наук о действительности, в противоположность этому вторая [руппа обнимает собой то, что мы назвали естествознанием: науки о необходимых условиях возможного или науки, формулирующие законы. Конечно, с этих точек зрения получается разделение наук, весьма отличающееся от обычного. К истории, по мнению Навилля, принадлежит, например, и статистика, как выражение действительных числовых соотношений, и в качестве науки, формулирующей законы, ей соответствует арифметика, имеющая дело с возможными числовыми соотношениями. К истории же принадлежат, кроме тех наук, которые обыкновенно причисляются к. ней, еще и геодезии, астрономия, геология и даже ботаника и зоология, так как они трактуют о действительных телах, тогда как механика, физика, химия и биология ищут законы и потому, вместе с психологией и социологией, которые равным образом делают это, должны образовать иную группу наук.

Ясно, насколько радикально устроена здесь противоположность, обыкновенно устанавливаемая между науками о природе и науками о духе, и насколько исключительно логическая точка зрения становится руководящей при классификации. Несмотря на это, мы не можем

* Само собой разумеется, что этим не имеется в виду исчерпать ряп тек трудов, в которых встречаются ценные указания, способствующие логическому отграничению исторических дисциплин от естественных наук Я желал бы отметить лишь те сочинения, которые находятся а особенно близкой связи с выдвигаемыми здесь на первый план мыслями Далее следует указать на чрезвычайно поучительные разъяснения, данные Зигвартом во втором издании его учении о методе (Logik. Bd II, Aufl 5559 ff) относительно «объяснения в области истории», в особенности же на «Emleimng in die Geisteswissenschaften» Дильтея и на «Logik der Geisieswissenschafteii" Вундта {Logik, 2.Aufl.. Bd II, 2 Abth ), теч более что я в некоторых пунктак должен был полемизировать против взглядов этих двух авторов.

** De la classiflcauon dei sciences. Etude logique (Geneve-Bale. 1888). Это оригинальное сочинение, по-виаимому, осталось почти незамеченным в Германии

254

ГЕНРИХ РИККЕРТ

согласиться с этим разделением во всех пунктак. Нельзя причислять к истории и все то, что не устанавливает законов, так как закон есть высшая форма естественнонаучного понятия, и поэтому логически необходимо отводить классифицирующим наукам, как то ботанике и зоологии, место наряду с науками, формулирующими законы. С историей они имеют менее общего, чем «эволюционистская» («Entwicklun-gsgeschichtiiche») биология. Навиллю недостает понятия об относительно историческом и он принимает в соображение лишь полярные крайности (dis aussersten Extreme). Это и привело его к тому, что он не отграничивает математики и чистой механики от физики и химии, хотя отношение к действительности в этих науках вовсе не всюду одно и тоже. Но здесь нас занимает не столько подчеркивание разногласий, сколько констатирование согласия.

Затем превосходные замечания относительно сущности исторических наук встречаются в одном сочинении Георга Зиммеля.* В этом сочинении также ясно выражается понимание того, что между наукой повествовательной и наукой, формулирующей законы, с логической точки зрения (logisch-begrifflich angesehen) существует величайшее различие, какое только может существовать в области знания. «Итак, поскольку историческая наука, будучи наукой, занимающейся единственно действительностью, должна описывать то, что действительно произошло между ней и всякой наукой, формулирующей законы, обнаруживается самая резкая противоположность, какую только можно представить себе».**

В частностях же мы не можем, правда, всюду согласиться и с Зиммелем. Нам кажется неудачным, что и он еще исходит из психологических предпосылок в историческом исследовании, а кроме того противоположность между историей и наукой, формулирующей законы, у него обратно тому, как у Навилля, опять до такой степени ограничивается и ослабляется, что она, по-видимому, почти утрачивает свое значение. Это отчасти находится в связи с взглядом Зиммеля на теорию познания, которая, как он утверждает, должна давать лишь «описание» познания, но отнюдь не устанавливать норм. Но, помимо этого, в особенности вторая глава сочинения Зиммеля, трактующая об исторических законах, должна быть признана в высшей степени ценным вкладом в учение о методе исторических наук. Как ни противится Зиммель намерению устанавливать нормы для познавания, он, к счастью будучи непоследователен, доставил ценное оружие именно для борьбы против единовластия естественнонаучного метода — борьбы, которую, конечно, можно вести лишь благодаря установлению норм.

Наконец, самое лучшее из того, что было сказано о противоположности между естествознанием и исторической наукой, как нам кажется,